Горько. Вкусно. И не выплюнешь.
А ещё ты — единственная сука, которую не купишь.
Вот что бесит. Вот что заводит.
Выключаю воду, в душе пар — как в бане. Зеркало запотело, я смотрю в мутное отражение и понимаю:
Ты меня сломала.
Мне не нужна была её сделка. Этот суд я бы размазал одной правовой петлёй.
У меня в кармане судья, страховая, её бывший адвокат — тоже мой клиент, но просто она об этом не знала. Я мог раздавить её — играючи. Но не захотел. Наоборот — дал ей фору. Посмотрел, как она взбрыкнёт. Как упрётся. Как зарычит.
И всё — к чёрту пошло.
Теперь хочу не победы. Хочу её рядом. Каждый вечер. Каждое утро. Смотреть, как она задирает подбородок, когда злится. Как губы кривит, когда терпит боль, но молчит. Как смотрит, будто выстрелит. Как держится на колёсах, а я знаю — встанет. Я заставлю.
Мне плевать, что она сказала. Что предложила. Что взамен. Ничего не надо. Мне достаточно, что она тянет. Что делает шаги, будто я — не дьявол, а шанс.
Но Надя… Ты не догадываешься, насколько всё глубже. Я не могу тебя отпустить. И даже если решу отпустить — уже не смогу. Ты у меня под кожей. В крови. В ночах. В утрах. В ладонях. Ты во мне. И выхода нет.
Чёрт, Надежда. Сама не знаешь, какую игру начала. А я — не отпущу. Никогда.
* * *
Заварил кофе. Черный. Горький. Как нужно. На этом этапе — без сахара. Сахар пойдет потом, когда вся эта история с Надей перестанет быть чёртовым минным полем.
Пиджак — «Brioni», часы — те, что отец дарил на 30-летие. Надеваю. Не потому что память, не потому что сентиментальность — просто удобные. Их он дарил как сигнал: ты теперь мужчина, не мальчик. Убеждай. Дави. Побеждай.
На подземке завожу «Майбах». Двигатель урчит, как хорошо натренированная собака. Офис не в центре, но рядом. Башня, последний этаж — мой. И все здесь об этом знают.
Лифт поднимает быстро.
У двери уже маячит мой помощник. Костя. Тридцать один, лысеет, вечно в очках и с айпадом, как с иконой.
— Доброе утро, Алексей Александрович, — кивает, как будто я его благословить должен.
— Хватит ритуалов. Работа есть.
— Слушаю.
Захожу в кабинет. Бросаю телефон на стол, расстёгиваю манжеты. Пальцы дрожат — не от нервов, от предвкушения.
Теперь я точно знаю, откуда этот гнилой ветер, что дует рядом с Надей.
Попов. Фамилия старая, с привкусом власти. Валентин Михайлович.
Тесть её бывшего. Семья, где деньги идут впереди законов, где угрозы — стиль общения.
Он решил запугать Надю. Её мать.
А это — не проходит мимо. Не у меня.
— Найди мне Попова Валентина Михайловича.
Говорю спокойно. Даже чересчур. Костя замирает на секунду. Значит, имя не новое.
— В каком контексте искать?
— В самом цивилизованном. Пока что. Сделай так, чтобы он получил приглашение на встречу. Персонально. От меня.
Хочу глядя в глаза услышать, что он сказал той женщине. И услышать, как он это будет оправдывать.
Костя кивает. Понимает, когда я говорю «пока цивилизованно», значит — уже на грани.
— Организую. В течение дня — сведения и контакты на столе.
— И ещё, — бросаю через плечо. — Проследи, чтобы никто из нашего офиса не отвечал на запросы со стороны Коршунова. Особенно по медицине, финансам и контактам. Утечка — сожру.
— Принято.
Закрываю дверь, опуская жалюзи. Сажусь. Открываю ноутбук. На экране — камера из её реабилитационной комнаты. Скрытая, естественно. Показывает только тот угол, где занимается. Я поставил, чтобы знать — встаёт или сдается. Сейчас — занимается. Потная, злая, живая. Смотрю, как она сжимает поручни. Как падает. Как встаёт снова.
Ты будешь ходить. Даже если через боль. Через слёзы. Через страх.
А Попов… Пока я играю в белые перчатки. Но если он ещё раз дотронется до неё — хоть словом — перчатки сниму. И тогда всё будет по-другому.
Ты полез в не тот дом, старик.
А теперь я сам лично приглашу тебя в гости.
ГЛАВА 13
Громов
Еду.
Машина скользит по вечерней Москве, как по плёнке с жиром. Все эти блестящие витрины, пешеходы с носами в экранах, таксисты на спор с жизнью...
А я еду — навстречу к грязи, что слишком уверовала в собственную неприкосновенность.
Попов Валентин Михайлович. Старый хрен с амбициями крестного от двух кланов. Занимался строительством, потом — поставками, потом залез в нефть. Где-то на полпути потерял мораль, если когда-то и имел. Тесть Коршунова. Отец той самой Кристины, беременной жены Димы, чьё лицо говорит «губы — не свои, нос — не свой, жизнь — чужая».
Интересная деталь — у него была девка, которую он возил на Мальдивы. Ей — двадцать. То ли спасал, то ли воспитывал, то ли использовал по назначению — хрен знает. Но человек, который так рьяно охраняет семью, а потом сливает своей «дочурке» кучу бабок и прикрывает её загулявшую репутацию — вызывает у меня аллергию.
И ещё — интерес. Потому что, если он тронул Надю или её мать — неважно словами или руками — это уже мой личный вопрос. И ему стоило бы быть к нему не готовым.
Телефон в кармане завибрировал. Вытащил. Илья. Брат.
— Слушаю.
— Ты у меня что, в роуминге по аду? — его голос с прищуром. — Чую, где-то шкварчит.
— У тебя радар на неприятности даже если они мои?
Он смеётся. Так, как будто снова в спортзале, в детстве, когда я ему разбивал губу и говорил, чтобы не ныл.
— Включи геолокацию, если чё. Я недалеко буду.
— Спасибо. Но пока не время кулаками махать.
— А ты прям уверен?
— Нет. Но пробую дать человеку шанс сдохнуть от слов, а не от перелома шейных позвонков.
— Ладно, командир. Буду на связи. Только, если что — не тяни. Ты же меня знаешь.
— Знаю. Поэтому и не зову.
Сбросил вызов. Положил телефон в карман.
В ресторане, где назначена встреча, бокалы стоят дороже, чем средняя пенсия по стране.
Интерьеры в стиле «я забыл, что мне сорок, и хочу казаться моложе».
Попов уже должен быть там. Если не будет — будет глупо. Если будет — будет жаль.
Потому что он ещё не знает, что его фамилия теперь появилась в моем личном блокноте.
Стеклянные двери ресторана мягко распахнулись.
Меня провели к столику у окна. Вид с тринадцатого этажа — как на тарелке: Москва во всей своей бронзово-гнилой красоте. Попов уже сидит. Костюм за пару миллионов, морда надменно расслаблена. Говорит с официантом, как с мусором.
Понятно.
Типаж: «я привык, что мне кланяются, и не перевариваю, когда кто-то смотрит сверху».
А я именно так и смотрю.
— Алексей Александрович, — вскакивает, протягивает руку. Я не жму.
— Наслышан ты хотел поговорить, как и я. Говори, Попов.
Он моргнул. Минус очко. Не ждал, что игра без масок.
— Не думал, что вы так быстро… Что ж. Тогда к делу.
— К нему. Только сразу. Обтекаемо говорить не люблю. Говори как есть — и без лирики. Лирика — в могилу.
Попов не улыбнулся. Хорошо. Понял тон. Сел обратно. Сложил руки, как пастор перед исповедью.
— Мне доложили, что вы проявляете… ну, скажем, слишком настойчивый интерес к женщине, с которой мой зять… имел в прошлом связь.
Я не ответил. Он продолжил.
— Эта Зотова… Надежда. Она… не того уровня, Алексей Александрович. Даже не потому, что она… ну, инцидент, последствия. А в целом. Это второсортный материал. Грязный, простоватый. Родни никакой, амбиций — тем более. Женщина из пыли, понимаете? А вы — фамилия. Вы — имя. Вы — наследие. Как и я и моя семья. И вы всерьёз тратите своё внимание на мусор?
Смотрю на него.
И думаю — не в первый раз за вечер — как долго он ещё будет дышать.
Наклоняюсь чуть вперёд. Спокойно. Даже почти дружелюбно.
— Валентин Михайлович. Хочешь поиграть в социалку — тебе не по адресу. Я из таких, кто по ебалу судит, не по родословной. И знаешь, что вижу? Человека, у которого слишком много дешёвого вина в погребе, и ни одной стоящей идеи в голове.
