Вакцина любви - Дункан Дейдра

– Поэтому старшие врачи так строги с ней?

– О нет. Думаю, все дело в том, что она не очень хороша.

Алеша снова хмурится, сидя на стуле рядом со мной.

– Что значит: она не очень хороша? Грейс потрясающая!

– Да, но это не переходит в практические знания, – говорит Сарабет с набитым ртом. – Знать ответ на лекции бесполезно, если ты не можешь применить его в реальной жизни. Ей предстоит много работы, прежде чем она будет готова ко второму году. Но ее могут и не перевести.

Стоп… что?

Пусть Грейс не особо мне нравится, но даже меня возмущает то, как с ней обходятся. И со всеми другими интернами, если уж на то пошло.

– Это несправедливо. Она ничем не хуже нас. Мы только начали и не можем быть идеальными.

Сарабет разводит руками:

– Эй, я с ней даже не работала. Просто слышала всякое.

Алеша вяло ковыряется вилкой в тарелке.

– Не могу поверить, что Грейс гнобят из-за каких-то слухов, которые даже не соответствуют действительности.

– Может, нам… следует что-нибудь предпринять? – бормочу я, надкусывая сэндвич с индейкой, несмотря на внезапный комок в желудке.

Алеша отодвигает свою тарелку.

– А что мы можем сделать? Я и так всем говорю, что это неправда, когда разговор заходит о Грейс. А ты?

Я киваю, хотя в прошлый раз, когда я попытался заступиться за нее, ординатор-радиолог лишь фыркнул в ответ и спросил, не трахал ли ее и я тоже. Если бы мы не были в комнате, полной врачей, я бы, наверное, врезал этому типу.

А может, еще и врежу, если мне представится такая возможность.

– Со временем все уляжется, – говорит Сарабет. – В больнице всегда ходят какие-то слухи.

– А потом она сказала, что это была лучшая презентация об острой гипоксической дыхательной недостаточности, которую она когда-либо слышала! – Ребекка кокетливо улыбается. – Можешь в это поверить? Я же почти ничего об этом не знаю!

Она делает глоток своего персикового «Беллини» [32], а я изо всех сил пытаюсь скрыть испанский стыд. От ее нескромного бахвальства у меня мурашки по коже.

Неужели она не понимает, сколько самолюбования изливает на эти хлебные палочки между нами?

Как мы вообще оказались в этом ресторане?

Ах да… Она упрашивала, пока у меня не иссякли все отговорки, чтобы сказать «нет». Настойчивости ей не занимать.

Я нервно тереблю салфетку, которая превратилась у меня на коленях во влажный скрученный комок.

– Уверен, ты знаешь больше, чем думаешь.

Она хихикает.

– Да я типа почти ничего не понимаю в этом!

Ребекка – одна из самых талантливых ординаторов на своем курсе. Это ни для кого не секрет. Она что, специально прикидывается дурочкой ради меня? Потому что я – туповатый ДО, который с трудом понимает английский, не говоря уже о дыхательной недостаточности? Или, может, она думает, что я из тех мужчин, которых отталкивают умные женщины?

Она ошибается в обоих случаях.

– Готов поспорить, ты разбираешься в этом лучше, чем вон тот парень, – говорю я, кивая на случайного посетителя в другом конце зала.

Ребекка смеется так, как будто это самая смешная шутка в мире, привлекая внимание нескольких человек в шумном переполненном зале.

– Ты такой забавный, – говорит она.

Нет. Я не забавный. Совсем нет.

Я залпом осушаю свой «Перони» [33] и рассеянно размазываю пальцем капли воды на красно-белой клетчатой скатерти.

Где, черт возьми, наша пицца? Неужели ее так долго готовят? Тесто, соус, и в печь. Им нужна помощь? Я готов.

– Кстати, – говорит Ребекка, снова нарушая молчание, – доктор Шарма попросила меня еще раз прочитать лекцию студентам-медикам. Странно, правда?

– Да, очень, – отвечаю я.

Нет, не странно. Это то, чем занимаются ординаторы. Мы обучаем студентов-медиков.

– Как думаешь, мне стоит согласиться?

– Э-э… – Я моргаю несколько раз. – А у тебя… есть выбор? Шарма же твой руководитель программы, верно?

Она пренебрежительно пожимает плечами, что совсем не вяжется с ее самодовольной улыбкой.

– Я ее любимица. Она сделает все, что я захочу.

Странно, но ладно.

Кажется, мы снова возвращаемся к нескромному бахвальству.

Я ищу глазами официанта, глубоко вдохнув воздух с ароматом чеснока.

Пожалуйста, бог пиццы, благослови нас скорее.

Когда я снова перевожу взгляд на Ребекку, я замечаю, что она неотрывно на меня смотрит. Ее блестящие светлые волосы струятся по обнаженным плечам, а бледно-голубое платье изящно подчеркивает линию груди. Карие глаза могли бы быть прекрасными, если бы не их пронзительный взгляд.

Она милая, красивая… но такая непривлекательная.

Почему я не испытываю к ней влечения?

А ведь она явно очень хочет меня заинтересовать. Сигналы летят во все стороны, словно конфетти на празднике.

– Я… – Мой голос предательски хрипит, и мне приходится откашляться. – На твоем месте я бы просто согласился.

– Да, наверное, так я и сделаю.

Она делает еще один глоток и облокачивается на стол. Непреодолимое желание оценить «товар», заставляет мой взгляд скользнуть вниз…

Не смотри!

Но я все равно смотрю. Потому что я, черт возьми, гетеросексуальный мужчина. Это выше моих сил и заложено в моем ДНК.

И все же…

Ничего. Никакой реакции.

Почему это на меня не действует?

– Так у тебя есть кот? – спрашивает Ребекка.

– Э-э… – Мой мозг зависает. Почему она думает, что я одержим котами? Подозреваю, что ответ имеет какое-то отношение к Грейс Роуз. – Нет. Вообще-то, нет.

Между нами приземляется пицца, давая мне возможность не мучиться под ее пристальным взглядом хоть какое-то время.

Ребекка ковыряется в куске пиццы и начинает рассказывать мне всю свою жизнь, а я киваю и машинально запихиваю еду в рот.

Эта женщина умеет говорить.

Говорить, говорить и говорить.

Если она и замечает, что я не проронил ни слова за последние десять минут, то не подает виду. И слава богу. Она, кажется, очень довольна собой, с увлечением рассказывая о семье (есть сестра, а родители все еще вместе), друзьях (все врачи) и цели своей жизни («Я хочу быть кардиологом. Романтично, правда? Буду работать с сердцами») и без конца хихикает, пока я доедаю свою половину пиццы.

Она ничего не спрашивает обо мне. И я даже не знаю, что думать на этот счет.

Честно говоря, не уверен, что меня это вообще волнует.

Но стоит нам оказаться в кабине моего пикапа, как Ребекка вдруг меняет тактику.

– Как ты развлекаешься? – спрашивает она.

Я усмехаюсь.

– Развлекаюсь? О чем ты? Я только и делаю, что работаю.

– Да ладно тебе. – Она игриво толкает меня в плечо. – Не может быть, чтобы ты совсем не отдыхал.

– Что ж, в эти выходные у нас с курсом запланирована вечеринка Дня друзедарения [34]. Думаю, будет весело.

Она ахает, и я лихорадочно пытаюсь понять, что ее так напугало, но выдыхаю с облегчением, когда Ребекка говорит:

– О, звучит просто потрясающе! Я с удовольствием к вам присоединюсь.

Э-э… Стоп! Назад!

– Ой, ну это… это только для акушеров, понимаешь? Нас ведь всего пятеро.

Ее плечи опускаются.

Держись, Джулиан. Не вздумай предлагать ей встретиться в другой раз. Не надо!

– Жаль, что на нашем курсе нет ничего подобного, – говорит она.

– Ну, когда вас тринадцать человек, организовать такое мероприятие немного сложнее.

Она бормочет:

– И то правда.

Я подъезжаю к тротуару возле ее дома, вылезаю из пикапа и обхожу машину, чтобы открыть ей дверь, хотя всегда переживаю, что это может быть неправильно воспринято.

Это не антифеминизм? Я уже ничего не понимаю.

Почти жду, что Ребекка возмутится: «Я сама могу открыть дверь, Джулиан!», но она лишь улыбается и принимает мою помощь, чтобы выйти из машины.