Освобожденный (ЛП) - Слоан Харпер

Она не просыпается.

Но я продолжаю надеяться.

— Скоро я увижу своих сестрёнок. Папочка сказал, они совсем маленькие, но я всё равно буду их любить.

Я глубоко вздыхаю, пододвигаюсь очень близко к мамочке, не трогая её проводов, и начинаю шептать слова, которые, как я знаю, обрадуют её.

— Что ты поёшь, Коэн?

Я слышал, как Мэддокс Локк вернулся из ванной, когда я был в середине песни, но не мог остановиться. Мамочке нужно услышать все слова, чтобы поправиться.

— Пою папочкину песню. Он поёт её ей каждый день. Он сказал, что мамочка слышит, как он поёт, и будет знать, как сильно он её любит, так что я пою мамочке его песню, чтобы она знала, как сильно я её люблю. Ты знал, что наша любовь поможет ей поправиться? — я широко улыбаюсь Мэддоксу Локку, потому что знаю, что прав. Скоро она проснётся, и это будет благодаря нашей любви.

— Знаешь, думаю, ты что-то понял, дружок. Почему бы не научить меня словам, чтобы я помог тебе?

Не знаю, сколько мы здесь сидим, но Мэддокс Локк помогает мне петь папочкину песню для мамочки так много раз, что я сильно устаю, и засыпаю.

Глава 13

Грег

Мне приходится задержаться у двери палаты Мелиссы, услышав слова Коэна, обращённые к Мэддоксу. Меня никогда не перестаёт поражать, насколько идеален мой сын. Я даже не могу представить, что он чувствует. Не только из-за ситуации с Мелиссой, но и из-за того, что последние две недели ему приходилось жить у Иззи и Акселя, иногда у Челси. Он ни разу не пожаловался, ни единого чёртова слова, но в глубине души я знаю, что он напуган. Чёрт, я и сам напуган до полусмерти. Если бы я мог держать его рядом каждую секунду, я бы так и делал, но между Мелиссой и девочками я разрываюсь. Нас разделяет всего два этажа, но кажется, будто между нами океан.

Сегодня утром я получил лучшую новость с начала этого кошмара. Отёк мозга у Мелиссы полностью сошёл. Врачи продолжают твердить, что мы на финишной прямой. Все её снимки выглядят отлично, жизненные показатели с каждым днём становятся всё лучше, другие травмы хорошо заживают. Теперь мы просто ждём, когда она проснётся.

Я скучаю по ней больше, чем когда-либо мог представить. Я покидал её только чтобы навестить девочек. Каждый раз, когда мне приходится оставлять Мелиссу ради дочерей, это словно рассекает мне грудь, и так же больно, когда я оставляю девочек, чтобы вернуться к Мелиссе. Она не хотела бы, чтобы они были там одни, и как бы мне ни хотелось стоять у её постели и охранять её спящее тело, я знаю, где сейчас нужнее всего.

Мои девочки нуждаются во мне, но я знаю, что их мать нужна им ещё больше. Лилиан — настоящий боец; она определённо унаследовала бойцовский дух Мелиссы. Та, о ком я, на уровне инстинкта, знаю, что не нужно беспокоиться. Даже за это короткое время я замечаю в ней маленькие изменения. Она уже не выглядит такой крошечной и хрупкой, как вначале. Не поймите меня неправильно. Она всё ещё такая маленькая, что я боюсь дышать рядом с ней, но она — прирождённый боец.

Линдси, с другой стороны, вызывает у меня тревогу. Я чувствую её боль, её борьбу, и мне отчаянно хочется забрать это у неё, исцелить её. Как и у сестры, её лёгкие недостаточно развиты. Через несколько дней после рождения ей пришлось подключить к аппарату, потому что лёгкие не справлялись. Я не сомкнул глаз той ночью. Сейчас её уже отключили от аппарата, но это не избавляет меня от страха, что что-то ещё пойдёт не так. К счастью, кажется, она пошла на поправку. Наша последняя проблема — это её рефлюкс и неспособность набрать вес. Сегодня утром врачи сообщили ещё одну хорошую новость: у Линдси не было никаких осложнений, и она удержала всю еду в себе.

Слава Богу.

Я делаю, что могу. Остаюсь сильным, когда всё во мне хочет сломаться. Навещаю всех трёх своих девочек. Держу Мелиссу за руку, пока пою и разговариваю с ней. Просовываю руки в кувезы девочек, провожу пальцем по их шёлковой коже, избегая всех проводов, тихо напеваю им и говорю, как сильно мы их любим.

— Привет.

Я отрываю взгляд от своих ног и встречаюсь с жёстким, но печальным взглядом Мэддокса. Он никогда не был тем, кто показывает эмоции, но нужно быть совершенно бессердечным, чтобы остаться равнодушным ко всей этой ситуации.

— Привет, — выдыхаю я.

— Как ты себя чувствуешь? И не неси херни, Грег. Ты никак не можешь быть таким спокойным внутри. — Он прислоняется к стене рядом с дверью палаты Мелиссы и просто ждёт.

Я мог бы проигнорировать его, как игнорировал всех остальных, кроме Коэна.

— Я разваливаюсь, брат. Мне приходится держать себя в таких ежовых рукавицах, что чувствую, будто меня заперли в клетке и выбросили ключ. Часть меня хочет выпустить наружу того зверя, которого я чувствую, мечущегося внутри. Я хочу бежать по коридорам, требовать ответов и быстрых решений. Чёрт возьми, я просто хочу, чтобы мои девочки были здоровы, а всё это оказалось одним большим кошмаром.

Он долго ничего не говорит. Просто сжимает губы в тонкую линию. Если бы не быстро пульсирующие вены на его шее, я бы подумал, что он образец спокойствия и собранности. Но я знаю лучше. Я знаю, чего ему стоит просто находиться в больнице.

— Помнишь, как было после того, как я получил ранение? Ты не можешь торопить эти вещи, Грег. И как бы мне ни хотелось, чтобы ты мог… Ну, она проснётся, когда её тело будет готово. Врачи говорят тебе, что её мозг готов, снимки показывают, что она готова, но психически она держит себя на замке, пока сама не будет готова. Я не рассказываю о том, каково мне было все те месяцы в больнице после нападения. Ты знаешь, потому что был в моей команде, но единственная причина, по которой я выкарабкался, была в том, что я думал, у меня есть причина очнуться. Продолжай говорить с ней и напоминай ей, почему она должна вернуться.

Я не слышал, чтобы Мэддокс говорил о том взрыве, который, по сути, положил конец его военной карьере, уже много лет. Чёрт, наверное, прошло уже лет десять, но чёрт возьми, это даёт мне искру надежды.

— Знаешь, я не знаю, как ты всегда находишь нужные слова, но спасибо. Я сражаюсь, Мэд. Сражаюсь так отчаянно, что даже не знаю, как преодолеть эту кочку на дороге. Чувствую, что подвожу всех. Даже Коэна. Боже, Мэддокс… он был таким храбрым, а я даже не могу дать ему никакого обещания, что его мать и сёстры будут в порядке. Как, чёрт возьми, я пройду через это дерьмо?

— Это самая лёгкая часть. Подтяни свои грёбаные трусы и будь тем героем, каким тебя считает этот малыш.

— Папочка?

Я слегка вздрагиваю, услышав голос Коэна, брови сдвигаются от беспокойства, когда я улавливаю его тон, но как только вижу его сияющие надеждой глаза, я отталкиваюсь от стены и опускаюсь на колени перед ним.

— Эй, Си-Мэн. Ты в порядке?

— Папочка, — он шепчет так тихо, что я почти не расслышал.

— Коэн? — переспрашиваю я, начиная слегка паниковать.

— Папочка! — слёзы начинают накапливаться на его веках, заставляя моё сердце биться так часто, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.

Я чувствую, как Мэддокс проходит мимо меня в палату Мелиссы, но держу взгляд на Коэне.

— Это случилось, — его тело начинает трястись от прерывистого дыхания, и я обнимаю его, притягивая к себе.

— Коэн, пожалуйста, поговори со мной. Я не, — мне не дают закончить мысль, потому что меня прерывает Мэддокс, выскочивший обратно в коридор. Одного взгляда на его лицо достаточно, чтобы понять — что-то произошло.

Я подхватываю Коэна на руки и проношусь мимо ошеломлённого Мэддокса, ноги кажутся неподъёмно тяжёлыми, но, забежав в палату, я замираю на месте.

Моя грудь горит; горит так сильно. Я даже не пытаюсь остановить слёзы, которые ручьём текут по лицу. Я не замечаю, как Коэн вырывается, чтобы спуститься, пока Мэддокс не забирает его из моих рук. Только почувствовав, как его вес покидает меня, я падаю на пол с таким громким воплем облегчения, что, клянусь, задрожали стёкла.