— Гриш, можно я к нему приеду сегодня?
— Приезжай, Насть, — то ли согласие, то ли приказ.
Прощаемся с Гришей. В этот момент как раз выходит Митя и смотрит на меня совсем не так, как раньше.
Глава 24
Настя
Я решаю начать с наезда:
— Зачем ты перенес меня ночью к себе?
Митя спросонья, помятый. Он даже не сразу соображает, что именно я ему говорю, а затем подбирается:
— Во-первых, не к себе. Это не мой дом и не моя кровать. А во-вторых, ты вообще видела, в какой позе спала? Тебе же было неудобно на диване.
— До того, как ты перенес меня, было нормально. Я не жаловалась. И то, как я сплю, Митя, тебя не касается. Кажется, я вчера ясно выразила свое мнение насчет этого.
Добрынин растирает ладонями лицо:
— Не так я себе представлял утро, — вздыхает и садится на табуретку напротив меня.
— А как ты себе все представлял?
Рывком поднимаюсь и отхожу в сторону. Не хочу сидеть за одним столом с ним, это слишком близко, а я слишком зла.
— Насть, тебе не кажется, что ты создаешь проблему? Мне не понравилось, что ты осталась спать на кухне. Ночью я пришел, хотел предложить тебе перебраться, но ты уже спала. Прошу заметить, спала ты скрючившись, как эмбрион! Я не стал тебя будить, аккуратно перенес на кровать. Не приставал, не раздевал и не делал ничего предосудительного. Между прочим, Настя, мы знаем друг друга хренову тучу лет, и я вообще ничего возмутительного в этом не вижу. Мы оказались в сложном положении, мы не рассчитывали задерживаться, но так вышло. Это природа, и мы никак не можем на нее повлиять. Поверь, вместо того чтобы застрять тут, я бы с удовольствием оказался дома, выспался на нормальной кровати, выжрал вискарь и не парился.
— Проблемы бы не вышло, не подумай ты, что можешь принять решение за меня. Мне было нормально спать тут, а вот с тобой нет. Я не просто так отказалась, Митя, а потому, что мне некомфортно спать с чужим мужчиной.
Митя нервно, даже как-то зло усмехается, поднимается с табуретки и проходит мимо меня:
— Видимо, Яшин был безупречен. Куда ни глядь — образец для подражания: и муж хороший, и отец, и бизнесмен. Все у него правильно и четко, никаких проколов. Настолько безупречен, что изменил тебе. Вот какой у тебя идеал, да, Настя? Как же жаль, что я не дотягиваю до него!
От шока я открываю рот и бросаю Мите в спину:
— Какого черта… Кто дал тебе право говорить все это?!
Добрынин пинает ботинки, которые сушились у печи, и разворачивается резко:
— Дай-ка угадаю правильный ответ? — у него на лице безумное выражение, ноздри раздуваются, как у огнедышащего дракона. — Никто? Я же тебе никто, да, Настя? Ты в последнее время не забываешь об этом упомянуть. Конечно, я пустое место для тебя. Подумаешь, знаем друг друга больше десяти лет, это же так, херня?
— Да что с тобой, Добрынин? — в моем голосе слышен страх.
Я правда не понимаю, что происходит.
Наши отношения всегда были понятными и простыми. У меня своя жизнь, муж, Сенька. У Мити своя. Жена. Потом вторая жена, третья. Ни с одной он долго не прожил, но я не лезла к нему, ведь это не мое дело.
Митя дышит тяжело, широкая грудь вздымается. Он испепеляет меня взглядом, будто пытается пробраться глубоко, докопаться до чего-то.
— А ты как думаешь, Яшина?
Открываю и закрываю рот как рыба, выброшенная на берег. Найти слов не могу.
А может, могу, просто думать об этом я не хочу. Гадать и анализировать тоже.
Я лишь хочу, чтобы все осталось как есть.
Я тут, со своими проблемами и заботами, а Митя там…
Но по всей видимости, слишком поздно. У нас личное перемешалось с профессиональным и дружеским. Разобрать теперь это на отдельные составляющие невозможно. И жить так, как сейчас, тоже.
Я не хочу этого. Я не чувствую в себе ничего, кроме страха и отторжения.
Наша ссора прерывается с приходом Семеныча.
— О, ребятки, проснулись уже? А я вам пирожки принес, жена моя приготовила с утра. Эти с картошкой, эти с капустой.
Мужчина замирает, разглядывая нас.
— Спасибо, Семеныч, — устало говорит Митя. — Что с дорогой? Есть новости?
— Есть! И очень хорошие для вас! — хлопает в ладоши. — Дорогу расчистили, так что можете отправляться домой. Только перекусите в дорогу.
— Спасибо вам, — говорю тихо и даже выдаю подобие улыбки.
Семеныч уходит.
У нас же с Митей все становится еще хуже.
Мы больше не разговариваем. Едим молча. Я за столом, он стоя у окна. Собираемся быстро, поспешно. Злоба, разочарование витают в воздухе, но сказать Добрынину мне нечего, не я затевала все это. Границы были обозначены четко.
Едем также в тишине, лишь радио с помехами разрезает тишину тупым ножом.
Митя гонит, давит на газ сильнее обычного. Когда он высаживает меня у моего дома, я нерешительно благодарю его и сбегаю.
И что будет дальше со всеми нами?
Глава 25
Гриша
— Она приедет, пап? — спрашивает Сенька сипло.
Подхожу к сыну и кладу руку на лоб. Пылает.
Арсений смотрит на меня блестящим взглядом в ожидании ответа:
— Приедет, Сень.
Сын устало улыбается. Соскучился по Насте.
Я тоже скучаю по ней.
Она как оторванная жизненно необходимая часть тела. Дышать без нее тяжело, в груди камень, который давит день ото дня все сильнее.
Нашу семью не назвать идеальной, особенно в последнее время. Не слышали друг друга, отстранились, закрылись каждый в себе. Но это не значит, что Настя перестала быть мне родной. Всегда была и будет.
Чувства никуда не делись. Они тут, внутри.
Ревность по-прежнему душит, истязает. Не могу видеть, как она со своим Митей таскается куда-то постоянно.
Раньше тоже не выносил его, но сейчас моя неприязнь переходит все границы, стало еще хуже, менее контролируемо. Настя же то ли делает вид, то ли реально не видит, как он на нее смотрит. Годами!
Сжимаю кулаки, потому что боль в грудине нестерпимая, аж дышать тяжело — воздух выдыхается с хрипом.
Есть ли выход из этой ситуации? И вместе никак, и порознь невозможно.
— Сень, прими жаропонижающее, — даю сыну таблетку, и он тут же выпивает ее.
Ближе к вечеру в дверь звонят.
Иду открывать, а самого аж ведет от ожидания встречи.
— Привет, — Настя улыбается устало.
Отхожу в сторону, и она не спеша заходит.
Настя изменилась, но, наверное, это было ожидаемо. Расставание никому не идет на пользу.
— Как он?
Пока Настя раздевается, я жадно смотрю на нее. Руки так и тянутся сграбастать ее в объятия. Потом забираю куртку и вешаю ее на вешалку.
— Врач утром приходил, сказал, ангина, — пожимаю плечами.
— Лекарства выписал?
— Да, конечно, Сенька уже все пьет.
Это очень неловкий и, я бы даже сказал, нелепый разговор. Но мы должны о чем-то говорить. Обсуждать наше расставание мы не в силах, иначе рассоримся, а о чем еще говорить? Про политику, курсы валют и погоду?
Ни к чему делать вид, что все хорошо и все идет как надо.
Все катится в бездну, к чертям. И мы оба это понимаем, но остановить никак не можем.
— Нашли человека?
— Да, в капкан угодил.
— Живой?
— Да, — Настя мнется, кусает губу, видно, как хочет что-то сказать, но не решается.
— Чай будешь?
— Эм-м… нет, — отводит взгляд. — Не стоит. Я просто зайду к Арсению, и все.
— Он у себя.
Кивает, уходит.
Я иду на кухню. Не собираюсь подслушивать, пусть пообщаются. В тишине слышу сиплый смех Сени и звонкий Насти. В груди снова щемит, горечь подкатывает к сердцу.
Как же блять так…
Выхожу на балкон, закуриваю. Только так боль немного стихает, забиваясь никотиновой отравой. Здесь не слышен смех, только шум улицы, который отвлекает от боли.
Раздается стук в стекло, и я дергаюсь, тут же тушу сигарету и возвращаюсь в комнату.
Настя бросает взгляд на полную пепельницу и поджимает губы:
