Будь моим, Валентин - Делон Дана

– Простите, – неловко сообщает работник, – сессия окончена.

Я смотрю на мистера V во все глаза. Дыхание прерывистое, губы горят, сердце выпрыгивает из груди. Три круга пролетели за один миг. Точнее, за один крышесносный поцелуй. Мистер V смотрит на меня внимательным, изучающим взглядом.

– Твоя спонтанность сведет меня с ума, – тихим шепотом признается он.

Мои губы расползаются в довольной улыбке. Очко в мою пользу.

– Все, что происходит на колесе обозрения, остается на колесе обозрения.

Я спрыгиваю с его колен и выбегаю из кабинки.

– Меня ждут друзья! – бросаю я на прощание.

– Погуляем завтра? – Он ловит меня за талию и притягивает к себе.

– Я не гуляю с незнакомыми людьми, – шепчу я ему в грудь. От него пахнет морским бризом. А также свободой и приключением.

– Ты с ними только целуешься?

– Мой поцелуй спас тебя.

– Твой поцелуй погубил меня.

Я пожимаю плечами:

– Придется тебе теперь с этим жить.

– Я заеду за тобой завтра в это же время. – Он упрямо стоит на своем.

Мне это нравится, но я качаю головой:

– Никаких свиданий с малышами.

– Порой приходится делать исключения.

– Ты не будешь моим исключением.

– А ты будешь моим… Полин.

Он произносит мое имя так красиво. Тихо, с хрипотцой. Пульс ускоряется, мурашки предательски бегут по телу.

– Месье, имени которого я не знаю… – бормочу я, стараясь скрыть реакцию на него.

Он наклоняется к моему уху. Это так интимно, так завораживающе. Таинственный шепот касается кожи:

– Валентин.

У меня перехватывает дыхание. Я заглядываю в темные глаза, которые так красиво искрятся.

Валентин…

Глава 8

Валентин

До чего же она красива! Не могу избавиться от этой мысли. Не тогда, когда эти огромные глаза Бэмби смотрят на меня, а губы так покраснели после нашего с ней поцелуя.

– Валентин. – Она будто пробует на вкус мое имя, перекатывая его на языке.

– Завтра в это же время буду ждать тебя перед домом, – упрямо повторяю я.

Не знаю, во что она играет и какую цель преследует, однако мне все равно. Этот поцелуй… я определенно хочу повторить его. А такое бывает редко.

Полин довольно улыбается. Ей льстит моя настойчивость. Я наклоняюсь к ней близко-близко и шепчу на ухо:

– Не делай вид, что не будешь меня ждать.

– Это ты зовешь меня на свидание, а не я тебя, – самодовольно напоминает она.

– Говорит девушка, которая поцеловала меня. – Мои губы расползаются в ухмылке.

Легкий румянец покрывает ее скулы. Мне чертовски нравится смущать ее. Она заправляет прядь волос за ухо и с вызовом приподнимает подбородок.

– Всего лишь поцелуй, ничего особенного в нем не было.

Я ловлю ее кисть и переплетаю наши пальцы.

– В нем было особенно все.

И это чистая правда. Ее губы так идеально подошли моим. Ее вкус. Ее запах… Голова идет кругом.

– Хорошо, – неожиданно соглашается она, – завтра в это же время я буду ждать тебя у своего дома. А сейчас мне пора.

– Я подвезу тебя.

Она качает головой:

– Меня ждут друзья.

Не хочу, чтобы она уходила, но в то же время вижу по ее лицу: она хочет скорее уйти.

– Пытаешься убежать от меня?

Она замирает, будто удивлена, что я раскусил ее план.

– Всегда лучше уйти первой, чем… – Полин запинается. – Ну, ты понимаешь.

Она неловко посмеивается, а мне интересно, что же скрывается за маской самовлюбленной девицы, под которой она так умело прячет все остальное.

– Завтра в это же время, – напоминает Полин и потихоньку разжимает пальцы, отпуская мою руку.

– До завтра, – бормочу я, хотя все еще не согласен так прощаться, но понимаю, что она не даст мне большего.

Она неловко машет мне на прощание и отворачивается.

– Полин, – зову я, и она медленно оборачивается, – тебе еще долго ждать совершеннолетия?

Широкая улыбка озаряет ее лицо.

– Что, страшно?

– Есть немного.

– Еще три месяца. У меня день рождения в июне.

– А число?

– Все равно не запомнишь.

– Ну а вдруг?

Она наклоняет голову набок:

– Три месяца – это девяносто дней, быть может, мы уже и знать друг друга не будем.

– Ты не из тех девушек, которые в первый же день знакомства планируют свадьбу и выбирают имена детям? – Я хватаюсь за сердце, делая вид, что шокирован.

Она громко хохочет:

– Нет, точно не из тех.

– А из каких тогда?

Полин пристально смотрит мне в глаза:

– Вот и выясни сам.

Она убегает по лестнице вверх, ее силуэт скрывается в парке среди толпы и деревьев. Убегает в моей толстовке, подаренной Марион. Говорят, клин клином вышибают; может, это оно? Сумасбродная малолетка, лишившая меня покоя. Она так и не ответила на мой вопрос.

Вдыхаю воздух вечернего города и пытаюсь унять тревогу в душе. Отец больше не звонил, после того как Полин ответила на его звонок. Но с ее уходом в груди вновь появляется неприятное, липкое ощущение страха. Он никогда не звонит просто так. Он делает это лишь ради своего интереса. Есть только один человек, который может быть в курсе происходящего. Мой дедушка Антони. Моя единственная семья. На часах уже десять вечера. Дед ложится рано. Будь это что-то важное, он бы сам набрал и все рассказал. А значит, что бы это ни было, я дождусь утра и не буду будить Антони сейчас. Завтра утром накуплю его любимых булочек, заеду к этому старому пройдохе и узнаю, в чем дело.

Когда умерла мама, он стал единственным человеком, который всегда был рядом. Что удивительно, он дедушка по папиной линии, а отец оставил новорожденного меня и уехал в Бразилию, заявив, что не собирается менять молодость на памперсы.

Я был совсем маленьким, когда мама заболела раком. Воспоминания о ее болезни смутны и невнятны. Может, оно и к лучшему: я не помню, как она страдала. В целом я не помню маму. Лишь какие-то ощущения, которые она дарила мне. Объятия, нежные касания и ее улыбку… Она вся светилась при взгляде на меня. Свет исходил из глубины темных глаз, искрясь теплом и заботой. Так светится любовь. Лишь с годами я это понял. Мне было пять лет, когда ее не стало. Пришел дедушка и забрал меня к себе. Тот день я не забуду никогда. Я обрел обожающего меня папи́ [11] и навсегда потерял маму.

Жизнь… У нее самые кинематографичные повороты. Мы с дедушкой стали семьей. Нет, он не обнимал меня, как это делала мама. Но в его взгляде абсолютно так же, как и у нее, сияла любовь. По сей день я вижу этот огонь в бледно-голубых старческих глазах. Отца же я впервые увидел в тринадцать лет. Он приехал, чтобы попросить денег. Дед прогнал его. С тех пор я прошел через все стадии «брошенного ребенка». Злость. Желание быть любимым. Выклянчивание любви. Осознание, что ты никому не нужен и тобой только пользуются. Вновь злость. Я бы хотел сказать, что проработал эту травму и дошел до конечной стадии – равнодушия. Но этого не произошло. Я все так же злюсь. Только у этой злости уже менее эгоистичные причины. Я злюсь на отца за то, как он относится к деду. И за то, что он считает, будто мы ему чем-то обязаны. Эгоистичный кусок дерьма, моральный компас которого напрочь поломан.

Телефон в кармане начинает вибрировать. От одного этого ощущения все тело деревенеет. Только бы не он! Бросаю взгляд на экран, и, к моей радости, там высвечивается имя Лео.

– Да, – отвечаю я и сажусь на байк.

– Ты где? – И прежде чем я успеваю ответить, он вываливает на меня: – Мы в баре недалеко от блинной, в которой как-то ужинали. Помнишь тот креп с четырьмя сырами? – Это так похоже на него – запомнить место благодаря еде.

– В Латинском квартале? – уточняю я.

– Да-да! Подъедешь?

В Латинском квартале обычно не протолкнуться. Студенты всего Парижа, как сардинки в банке, ютятся в барах и кафе. Там всегда шумно и весело. Узкие улочки и брусчатые мостовые, существовавшие уже во времена Римской империи, видели столько пьяной молодежи, сколько, я уверен, не видел ни один другой город мира. Так сложилось исторически. Квартал построен вокруг Сорбонны. Она – его сердце, а студенты – бурлящая кровь.