Ёлочка, беги! - Дашкова Ольга

Три года я жила с этим «но». Худела, срывалась, снова худела. Старалась быть удобной, правильной, достаточной. Не получалось.

А потом нашла переписку. Случайно. Его телефон лежал на столе, экран загорелся. «Танюха хорошая, но ты – другое дело, ты легкая».

Легкая. Коллега Аня, двадцать шесть лет, сорок восемь килограммов. Легко соглашалась, легко смеялась, легко смотрела влюбленными глазами.

Я тогда неделю не могла смотреть на весы. А потом выбросила их в мусоропровод, они так красиво летели. А Игоря выбросила из квартиры, из жизни, из телефона. Сожгла его футболку в раковине – пожарная сигнализация подняла на ноги весь подъезд, но это было полезно.

Ладно. Хватит. Думать о работе.

Три статьи. «Экотуризм в русской глубинке». «Зимняя сказка вдали от цивилизации». «Настоящая Россия».

Звучит красиво. На практике: десять дней в глуши с печкой (я понятия не имею, как ее топить), колодцем (в двадцать первом веке!) и пятьюдесятью двумя местными, которые будут обсуждать «эту городскую дуру в кроссовках».

– Справлюсь, – говорю я сама себе. – Я всегда справляюсь.

Это правда. После развода родителей справилась, хотя плакала полгода. После увольнения с первой работы справилась, хотя месяц боялась выходить из дома. После Игоря справилась – с помощью мороженого и красного вина.

Иногда мечтаю быть из тех, кто сдается. Им, кажется, проще. Они не тащат на себе весь мир. Говорят «не могу» – и им верят.

Но это не про меня. Татьяна Широкова – сильная и независимая. Так написано в моем профиле в ВК.

Через три часа выбираюсь на трассу. Ленинградка свободнее. Почти расслабляюсь, лампочка не гаснет, но я решаю ее игнорировать. Моя жизненная стратегия: игнорируй проблему достаточно долго, она либо исчезнет, либо станет такой огромной, что уже все равно.

За окном теперь заснеженные поля, перелески, поселки, населенные пункты чуть больше. Небо серое, низкое. Типичный декабрь средней полосы.

Включаю радио.

«…духовное очищение через связь с природой…» – вещает кто-то голосом гуру.

Переключаю.

«…буду любить тебя вечно…» – надрывается певица.

Выключаю совсем. Еду в тишине.

– Через восемьсот метров поверните направо, – командует навигатор.

Поворачиваю. И сразу жалею.

Дорога представляет собой узкую полосу укатанного снега между стенами леса. Колея глубокая, как философские размышления о смысле жизни в три ночи. Ни указателей, ни машин. Только елки, елки, елки. Бесконечные, одинаковые, как армия клонов.

– Вы продолжаете движение по маршруту, – сообщает навигатор.

– Серьезно? Это маршрут? Не просека для лосей и не тропа для зайцев?

Марьванна ползет. Двадцать километров в час. Пятнадцать. Десять. Мотор воет, как обиженный кот.

– Давай, Марьванна. Еще чуть-чуть. Мы можем.

Марьванна не может.

На пятнадцатом километре, посреди леса, в минус пятнадцать, она кашляет, дергается и… глохнет.

Тишина. Абсолютная, оглушительная. В Москве всегда есть фон: машины, люди, стройки. Здесь только снег, мое дыхание и стук сердца в ушах. Пытаюсь завести. Стартер крутит, мотор молчит.

– Марьванна, – говорю спокойно, – я тебя ненавижу. Официально.

Достаю телефон. Связи нет. Ноль палочек.

Выхожу, проваливаюсь в снег по колено. Кроссовки промокают мгновенно. Поднимаю телефон над головой – ничего. Машу им – ничего.

– Отлично. Я умру здесь, и меня съедят волки. Ирка напишет некролог: «Погибла в поисках аутентичности».

Из леса – хруст веток. Замираю. Сердце ухает в желудок. Из-за елок выходит лось. Огромный. Рогатый. Смотрит с выражением: «Ты кто такая и что забыла в моем лесу?».

– Привет, – говорю зачем-то.

Лось фыркает, разворачивается и уходит.

– Отлично. Теперь меня даже лоси игнорируют.

Вытаскиваю чемодан из багажника, закидываю сумку на плечо, иду вперед. Колесики в снегу не работают. Тащу волоком.

– Экотуризм. Аутентичность. Ирка, я тебя убью.

Через двадцать минут слышу звук мотора. Из-за поворота появляется трактор. Старый, с облезлой надписью «Беларусь». За рулем мужчина в ушанке и телогрейке. О, вот и аутентичность подъехала. Трактор останавливается.

– Московская?

– Да.

– Машина сдохла?

– Да.

– В Сосновку?

– Да.

– Залезай. Чемодан бросай в ковш.

– А можно в кабину? – смотрю на грязный ржавый ковш.

– Чемодан – в ковш.

Чемодан едет в ковше.

– Степаныч, – представляется он.

– Татьяна.

– Машину где бросила?

– Километров пять назад.

– Белый Солярис? Видел. Жека посмотрит, он в технике шарит.

– Кто такой Жека?

– Сосед твой будет. Мне о тебе Ивановна сказала, что должна приехать московская.

Да, точно, я же разговаривала с милой женщиной, Любовью Ивановной, она мне сказала, что выделит домик. Едем молча. Потом спрашиваю:

– А машину не украдут?

Степаныч смотрит странно.

– Кто?

– Люди.

– Какие люди? Здесь пятьдесят два человека. Все знают, чья машина. Украсть некому. Разве что лоси.

– Я видела лося!

– И он тебя не украл? Значит, машину тем более не тронет.

Сосновка представляет собой три десятка домов вдоль единственной улицы. Половина с заколоченными окнами. Степаныч останавливается у покосившегося дома с резными наличниками.

– Дом Михалны. Померла в прошлом году, родственники сдают.

– Уютно, – смотрю. Крыльцо в снегу, труба без дыма.

– Печь хорошая. Если растопишь.

– В смысле – если?

Но он уже уехал. Мужики у магазина смотрят на меня с интересом. Где-то блеет коза.

– Елочка, беги, – шепчу себе. – Пока не поздно.

Но бежать некуда и не на чем. Замок не поддается. Кручу ключ, дергаю, толкаю.

– Ну пожалуйста, – бормочу, чувствуя, как коченеют пальцы. – Я хорошая. Почти никому не сделала зла.

Из-за соседского забора появляется голова козы. Смотрит с презрением.

– Чего уставилась?

Коза издает звук, который можно перевести как «городская дура».

– Взаимно.

И тут из того же двора выходит мужчина. Высокий, широкоплечий, в растянутой жилетке поверх свитера. Волосы торчат, щетина трехдневная, взгляд сонный.

– Маруська! – кричит он козе. – Брось ее шарф!

Опускаю глаза. Коза уже жует конец моего шарфа.

– Это ваша коза?!

– Моя, – мужчина подходит ближе. – Вы та самая? Из Москвы?

– Как лестно звучит «та самая». Да, я та самая.

– Замок влево, дернуть, пнуть коленом.

– Что?

– Инструкция. Единственный способ открыть эту дверь, – почти улыбается. – Добро пожаловать в Сосновку.

Налево, дернуть, пнуть. Срабатывает.

– Евгений, – говорит он мне в спину. – Можно Жека. Сосед.

– Татьяна, – отвечаю, не оборачиваясь. – Можете не беспокоиться, я ненадолго.

– Угу. Все так говорят.

Захожу в дом. Темно, холодно, пахнет деревом и чужой жизнью. Прислоняюсь к двери, закрываю глаза.

Десять дней. Всего десять дней.

Глава 2

21 декабря, Сосновка.

Минус 17, если верить термометру на сарае, и минус «да какая, к черту, разница» по ощущениям. Красота.

Стою у окна и смотрю, как в доме Михалны мигает свет. Мигает, потому что московская дергает за выключатель туда-сюда, видимо, проверяя, работает ли электричество. Работает. Иногда. Когда захочет.

Добро пожаловать в мой мир, дорогуша.

Маруська тычется мордой мне в бедро, требуя внимания. Или еды. Или и того, и другого, с козами никогда не угадаешь. А я рассеянно чешу ее за ухом, продолжая наблюдать.

Свет перестает мигать. Потом гаснет совсем. Потом снова загорается.

– Выключатель в коридоре заедает, – говорю в пустоту. – Нужно дернуть вверх, а потом вниз. Но ты же не спросишь, правда?

Маруська блеет. То ли соглашается, то ли предлагает сходить и показать. С нее станется, она уже дважды за вечер пыталась сбежать к соседнему дому. Что-то в этой московской козе ее зацепило. Наверное, шарф. Или запах городского отчаяния. Козы такое чуют.