Ёлочка, беги! - Дашкова Ольга

– На кладбище, – говорит голос за спиной.

Снова вздрагиваю. Снова сосед. Он что, следит за мной?!

– Что? – переспрашиваю.

– Связь ловит на кладбище. На холме. Две палочки, иногда три.

Он стоит у своего забора, держит в руках какой-то инструмент и смотрит на меня с привычным выражением «городская дурочка».

– На кладбище, – повторяю. – Вы серьезно?

– Да.

– То есть, чтобы позвонить, мне нужно пойти к мертвым людям.

– Живые здесь не ловят.

Это шутка? Он пошутил? Его лицо абсолютно невозмутимо, но мне кажется – кажется! – что в уголке его рта что-то дернулось.

– Спасибо за информацию, – сухо говорю.

– Не за что.

Он уходит. Опять. Без прощания, без лишних слов, вообще без ничего. Раздражает. Невероятно раздражает. Эта его манера появляться из ниоткуда, бросать одну фразу и исчезать. Эти его взгляды свысока. Это его вечное молчание.

Иду в дом, надеваю все самое теплое, что есть, беру ноутбук и отправляюсь на кладбище. Оно оказывается в десяти минутах ходьбы. Небольшое, огороженное покосившимся штакетником, на холме. Кресты, оградки, искусственные цветы, припорошенные снегом. Тихо. Спокойно.

И правда – две палочки связи.

Стою посреди чужих могил с ноутбуком и пытаюсь отправить письмо Ирке. Наверное, я выгляжу как сумасшедшая. Или как героиня фильма ужасов за минуту до того, как ее съедят зомби.

«Привет из Сосновки, – пишу. – Связь только на кладбище, печка меня ненавидит, сосед смотрит как на врага народа. Экотуризм прекрасен».

Отправить. Подождать. Отправлено. Ирка отвечает почти сразу: «Отлично! Это же материал! Читатели обожают страдания городского человека в деревне! Пиши все!»

Я ненавижу Ирку. Начинаю делать заметки для статьи. Пальцы мерзнут, нос тоже, где-то вдалеке каркает ворона.

– Экотуризм, – бормочу я себе под нос. – Единение с природой. Духовное очищение. Ага. Конечно.

Поднимаю глаза и вижу: по тропинке к кладбищу идет Жека. Рядом с ним трусит та самая коза, которая вчера жевала мой шарф. Он замечает меня, останавливается, смотрит. Я сижу на скамейке у чьей-то могилы с ноутбуком на коленях. Он стоит с козой в пяти метрах от меня. Между нами – кладбищенская тишина и абсурдность ситуации.

– Работаете? – спрашивает он наконец.

– Пытаюсь.

– На кладбище.

– Вы же сами сказали – здесь ловит.

Он качает головой. Не то чтобы осуждающе, скорее… недоуменно? Проходит мимо, ведя Маруську на веревке. Она поворачивает голову и с интересом смотрит на меня.

– Ваша коза меня преследует, – говорю я ему в спину.

– Она просто любопытная.

– Она чуть не съела мой шарф.

– Она может.

И уходит дальше, лавируя между могилами, куда-то вглубь кладбища. Наверное, к кому-то из своих. Отец, вспоминаю я слова разговорчивой бабы Зины. Умер несколько лет назад. Смотрю ему вслед, потом на ноутбук. Потом снова смотрю на его удаляющуюся спину.

Через десять минут он возвращается. Проходит мимо, не глядя, коза останавливается у моей скамейки и тянется к сумке.

– Маруська, – зовет он, но коза не обращает на него внимания. – Маруська!

Она неохотно трусит за ним. У самой тропинки он оборачивается:

– Пироги бабы Зины в сумке не держите. Съест.

И уходит. Проверяю сумку. Там действительно пирог, завернутый в салфетку. Откуда он знает?!

Вечером я сижу у печи, которую удалось растопить только с третьей попытки. За окном темнота, в животе пироги от бабы Зины, в голове каша.

Итоги дня: я научилась топить печь (почти). Научилась доставать воду из колодца (с посторонней помощью). Написала двести слов для статьи, сидя на кладбище. Узнала, что соседу тридцать лет, его бросила городская девушка, и теперь он ненавидит всех городских.

Ну и замечательно. Взаимно. Я его тоже терпеть не могу. С его молчанием, снисходительностью и дурацкой козой. Открываю блокнот, пишу:

«Второй день в Сосновке. Местный колорит включает в себя: один колодец (враждебный), одну печь (капризную), одного соседа (невыносимого) и одну козу (вороватую). Экотуризм бьет рекорды популярности».

Откладываю блокнот. Смотрю в окно, в соседнем доме горит свет, мимо окна проходит силуэт – высокий, широкоплечий.

Думаю, я уложусь раньше намеченного срока, невыносимо работать в такой обстановке.

Глава 4

22 декабря. 8:00. Сосновка.

Стою у окна на кухне с кружкой остывшего чая и смотрю на соседний участок. Смотрю уже минут двадцать, хотя давно пора идти в сарай. Там дел невпроворот, и корм не задан, и теплица требует внимания после вчерашнего снегопада.

Но я стою и смотрю.

Московская Татьяна, надо уже привыкать называть ее по имени, вышла во двор с фотоаппаратом. Большим, профессиональным, явно дорогим. Она кружит по участку, как странная птица в ярком пуховике, и фотографирует все подряд: колодец, крыльцо, угол сарая, покосившийся забор, окна с резными наличниками, которые Михална берегла как зеницу ока.

Сначала она снимает колодец анфас, потом обходит его, приседает, встает на цыпочки, отходит на три шага, возвращается на два. Каждый ракурс требует особого положения тела, и со стороны это похоже на странный танец, неуклюжий, но почему-то завораживающий.

Поправляет шапку, которая постоянно сползает на глаза, замечаю, как она хмурится, глядя на экран фотоаппарата. Видимо, результат ее не устраивает. Она снова поднимает камеру, меняет ракурс, щелкает затвором и снова хмурится.

Затем она идет к сараю. Старый, покосившийся, с облупившейся краской и ржавыми петлями, он явно кажется ей воплощением деревенской аутентичности. Фотографирует дверь, потом щель между досками, потом замок, который не закрывался уже лет десять. Присаживается на корточки и снимает что-то у самой земли, наверное, сугроб у стены или мышиные следы на снегу.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Чуть-чуть, уголком рта, но все же. И тут же одергиваю себя: хватит пялиться, как подросток на соседскую девчонку. Тебе тридцать лет, ты взрослый мужик, а это городская журналистка, которая уедет раньше, чем планировала, и забудет Сосновку, как страшный сон.

Но я продолжаю смотреть.

Теперь она фотографирует дом. Отошла к самому забору, чтобы в кадр попали и крыша, и труба, из которой – о чудо! – идет дым. Значит, все-таки научилась управляться с печкой. Молодец. Не то чтобы я сомневался… ладно, сомневался.

Но она справилась, и это почему-то вызывает во мне чувство, похожее на гордость. Хотя какое мне до этого дело? Один раз показал заслонку, и все.

– Красивая баба, – раздается голос за спиной.

Вздрагиваю так, что чуть не роняю кружку. Дядя Митя стоит в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и ухмыляется в свою седую бороду.

– Я не смотрю, – машинально говорю.

– Ага. Не смотришь. Поэтому торчишь у окна уже полчаса, и чай остыл.

Смотрю на кружку. Действительно остыл. Черт.

– Просто рано проснулся и… задумался.

– Задумался он, – дядя Митя подходит к окну и тоже выглядывает во двор соседнего дома. Татьяна как раз пытается сфотографировать Марусю, которая каким-то образом снова оказалась у ее забора. Коза позирует с достоинством королевы: морда вверх, рога гордо торчат, взгляд презрительный. – Смотри, и Маруся туда же. Рогатая предательница.

– Она сама сбежала.

– Конечно, сама. А ты тут ни при чем.

Дядя смотрит на меня этим своим взглядом – насмешливым, но беззлобным. Дядя Митя вообще редко бывает злым, даже когда выпьет лишнего. Просто любит подначивать, философствовать и давать советы, о которых никто не просил.

– Знаешь, что я тебе скажу, Женька? – начинает он тоном мудреца, готового изречь истину веков. – Вот смотрю я на тебя и вижу: молодой мужик, здоровый, руки на месте, голова тоже вроде работает. А ведешь себя как пугливый заяц.

– Я не пугливый.

– Пугливый. Второй день пялишься на нее, как кот на сметану, и ни разу нормально не поговорил. Все «здрасте-до свидания», и молчок.