Ёлочка, беги! - Дашкова Ольга

Глава 3

22 декабря 6:00 Сосновка.

Просыпаюсь от холода. Не от легкого – типа «ой, одеяло сползло», а от настоящего, звериного холода, который пробирает до костей.

Печь. Чертова печь погасла.

Вскакиваю, но тут же жалею об этом. Пол ледяной, а на ногах только тонкие носки, выкрикиваю что-то нецензурное, плевать на приличия. Натягиваю все, что попадается под руку: свитер, второй свитер, шарф. Выгляжу как капуста. И чувствую себя как капуста – замороженная.

Подхожу к печке, заглядываю внутрь, угли серые, мертвые. Заслонка… открыта. Я же вчера ее закрыла! Или не закрыла? Или закрыла не так?

В памяти всплывают слова соседа: «Закроешь раньше – угоришь. Закроешь позже – тепло уйдет в трубу». Видимо, я закрыла позже. Сильно позже. Или раньше. Или вообще не в той вселенной, где законы физики работают в мою пользу.

Ладно. Я справлюсь. Я взрослая самостоятельная женщина с высшим образованием. Через двадцать минут борьбы с дровами, спичками и собственным достоинством я понимаю: нет, не справлюсь. Дрова не загораются. Спички ломаются. У меня пальцы не гнутся.

Сижу на корточках перед печкой и веду с ней переговоры:

– Ну пожалуйста. Пожалуйста, загорись. Я тебе ничего плохого не сделала. Мы только познакомились. Давай начнем сначала?

Печка презрительно молчит.

Где-то на задворках сознания мелькает мысль: можно пойти к соседу. Он вчера помог. Он явно знает, что делать. Он…

Нет. Ни за что. Я не буду унижаться перед этим… этим… дровосеком из дремучего леса. С его снисходительным молчанием и взглядом, который говорит: «Боже, какая же ты беспомощная городская клуша».

Я не беспомощная. Я просто… временно некомпетентна в вопросах печного отопления.

К восьми утра происходит чудо, огонь все-таки разгорается. Не знаю, что сработало: правильное расположение дров, сила моего отчаяния или то, что я пообещала печке больше никогда не говорить о ней плохо.

Победа. Маленькая, жалкая, но победа.

Теперь следующая проблема: вода. Вчера я обнаружила, что здесь нет водопровода. Совсем. То есть вода имеется, но в колодце. На улице. А там минус семнадцать было вчера, на минуточку.

Нахожу ведро – оцинкованное, с деревянной ручкой, как в фильмах про деревню, не хватает коромысла. Накидываю куртку поверх двух свитеров, натягиваю шапку до самых бровей и выхожу во двор.

Колодец стоит посреди участка. Деревянный сруб, ворот с ручкой, цепь. Очень живописно. Очень аутентично, так и вижу этот кадр в статье. Заглядываю внутрь. Темно. Где-то далеко внизу поблескивает вода.

Ладно. Это просто физика. Крутишь ворот – ведро опускается. Крутишь в обратную сторону – ведро поднимается. Элементарно, Таня.

Цепляю ведро на крюк. Отпускаю ворот. Ведро летит вниз. Очень быстро летит. Очень. Вороток бешено крутится, ручка бьет меня по пальцам, кричу и отскакиваю. Ведро плюхается в воду где-то в глубине колодца.

Тишина.

Смотрю вниз, ведро плавает. Плавает, а не тонет. Значит, оно не зачерпнуло воды. Значит, нужно как-то заставить его зачерпнуть. Как? Понятия не имею. Начинаю крутить ворот в обратную сторону. Цепь натягивается, скрипит. Ведро поднимается, разумеется, пустое. Пробую снова. Снова плюхается в воду и всплывает.

На пятой попытке я готова расплакаться. На седьмой уже ненавижу всю эту деревенскую романтику всеми фибрами своей городской души.

– Его нужно резко дернуть, когда оно коснется воды.

Вздрагиваю, оборачиваюсь.

Сосед. Жека. Стоит у забора в своей дурацкой телогрейке и смотрит на меня с выражением, которого я не могу понять. То ли насмешка, то ли жалость, то ли «что ты, черт возьми, делаешь с моим колодцем?»

Хотя нет. Это не его колодец, это колодец некой Михалны, которая умерла. Господи, я живу в доме мертвой бабушки.

– Я знаю, – вру. – Просто разминаюсь.

Он хмыкает, молча подходит к колодцу, молча отодвигает меня в сторону (не грубо, но решительно), молча опускает ведро. Когда цепь начинает разматываться, он делает короткое резкое движение запястьем, и я слышу, как ведро зачерпывает воду.

Поднимает его одной рукой. Ставит передо мной.

– Спасибо, – выдавливаю из себя. – Но я бы справилась сама.

– Конечно.

Это «конечно» звучит как «ни за что на свете, тупица».

– Я серьезно.

– Я тоже.

Разворачивается и уходит. Вот так. Ни «пожалуйста», ни «обращайтесь», ни даже нормального прощания. Просто уходит.

Смотрю ему вслед. Широкая спина, уверенная походка. Сколько ему лет? Тридцать? Меньше? Сложно сказать, щетина и суровый взгляд прибавляют ему возраста, но когда он отворачивается, в его профиле проступает что-то почти мальчишеское.

Стоп. Почему меня это волнует?

Тащу ведро в дом. Вода проливается на мои кроссовки. Отлично. Еще одна пара носков отправляется сушиться.

К десяти утра приходит баба Зина.

Точнее, не приходит, а врывается. Слышу стук в дверь, говорю «входите», и в следующую секунду моя кухня наполняется маленькой полной женщиной лет семидесяти, противнем с пирогами и запахом чего-то невероятно вкусного.

– Здрасьте-здрасьте! – тараторит она, пока я пытаюсь понять, что происходит. – Я Зинаида Петровна, можно баба Зина, все так зовут. Ты Татьяна, да? Из Москвы? Статью писать? Ирка звонила Любке, сказала, что приедешь. Ты ела? Небось, не ела. Вот, принесла пироги с капустой и яйцом. Чай будешь?

Открываю рот, чтобы ответить, но она уже гремит чайником.

– Садись-садись, чего стоишь. Худенькая какая, все городские такие, ничего не едите. Это от нервов. Здесь нервничать не из-за чего, здесь тихо. Скучно, правда, но тихо.

Сажусь. Пирог оказывается у меня в руках раньше, чем я успеваю возразить. Откусываю и понимаю, что это лучшее, что я ела за последние полгода. Тесто мягкое, начинка сочная, и что-то еще… какой-то вкус из детства, который я не могу распознать.

– Вкусно? – баба Зина смотрит на меня с материнским одобрением. – Рецепт от свекрови, царство ей небесное. Пеку уже сорок лет, ни разу не испортилось. Ты замужем?

Переход от гастрономического блаженства к допросу настолько резкий, что я давлюсь.

– Н-нет.

– А что? Красивая девка, глаза умные. Сколько лет?

– Тридцать четыре. Через девять дней будет тридцать пять.

– Ой! – она всплескивает руками. – Засиделась! В твои годы у меня уже трое было. Ну ничего, ничего. Вон Жека тоже один, может, познакомлю?

– Жека – это сосед?

– Он самый. Евгений Дмитриевич. Хороший мужик, работящий. Руки золотые. Только бирюк – не подступишься. После Катьки совсем закрылся.

– Катьки?

Баба Зина понижает голос, хотя в доме мы одни:

– Была у него городская. Три года назад. Какая-то фотографша. Пожила здесь полгода и сбежала. Сказала, что ей скучно, что жизни нет. А Женька-то, дурак, влюбился по уши. Переживал страшно. С тех пор на городских волком смотрит.

Вот оно что. Значит, это не я его раздражаю. Это моя московская прописка.

– А сколько ему лет? – спрашиваю как бы невзначай.

– Тридцать вроде. Или двадцать девять? Не помню. Совсем молодой, а уже такой… серьезный.

Давлюсь пирогом. Тридцать. Ему тридцать. Он младше меня на пять лет! Пять!

Почему-то эта информация застревает в горле, как пирог. Он выглядит старше – этот взгляд, эта щетина, эти руки, которые явно знают, что такое работа. Но ему всего тридцать. Мальчишка. Почти.

Хотя какое мне дело? Я здесь всего на десять дней. Он меня терпеть не может. Я его тоже. Все просто.

После ухода бабы Зины (два часа расспросов, три пирога и полная биография всех жителей Сосновки) я пытаюсь работать.

Открываю ноутбук. Интернет не загружается. На телефоне ноль палочек. Ноль.

– Ты издеваешься? – говорю я телефону.

Он не отвечает. Вспоминаю, что Степаныч вчера что-то говорил про связь. Где-то тут есть сигнал. Где-то…

Выхожу на улицу, начинаю ходить по участку, подняв телефон над головой. Ноль. Ноль. Одна палочка – нет, опять ноль. Подхожу к забору. К сараю. К колодцу, будь он неладен.