Бывшие. Старая мельница (СИ) - Ясина Зоя

– Увидел тебя у реки. Хотел поздороваться.

– Поздоровался, – улыбнулась я. – Засчитано.

Что-то мелькнуло у него в глазах, не улыбка, но около того.

– Слышал, ты вернулась.

– Деревня маленькая.

– Как ты?

Вот хороший вопрос: как я? Я прекрасно, Роман. Бывший муж нашёл себе кого помоложе, я вернулась туда, откуда уехала, пропалываю огород и разговариваю с тобой через калитку одиннадцать лет спустя. Всё не совсем по плану, я не так планировала.

– Хорошо, – ответила. – Отдыхаю, – посмотрела на свои руки в земле, сжимающие дужку ведра. – Ты сам надолго?

– До осени. Может, дольше, – он помолчал. – Санаторий хочу построить. Место хорошее.

– Слышала.

– Там у реки, за лугом. И старую мельницу хочу в проект включить – как арт-объект, историческое место… Восстановлю, пусть крутится.

Не знаю, что изменилось в моём лице. Что-то изменилось, потому что Роман вдруг замолчал на полуслове и посмотрел внимательнее.

– Что такое? – спросил.

– Мельницу? – не поверила я.

– Да. Она в хорошем месте стоит, и…

– Ясно, – перебила. Слишком быстро и грубо. Улыбнулась, чтобы смягчить. – Ну, удачи с проектом.

Никто из нас не отвернулся. Он не отошёл от калитки, хотя разговор вроде как подошёл к концу. Смотрел Роман на меня так, будто хотел спросить что-то ещё. Я крепко держала ведро и отвела взгляд на рассаду.

– Аля, – сказал он наконец.

– М-м? – отозвалась я.

Он выдохнул. Почти улыбнулся.

– Рад, что ты здесь.

Я не ответила на это. Не нашла, что ответить – такого, чтобы звучало легко и ни о чём. Поэтому просто кивнула. Роман постоял ещё секунду, кивнул тоже – и ушёл. Я стояла и слушала, как затихают его шаги. Посмотрела на грядки. Пока солнце ещё только ласково грело, не начало палить в полную силу, взяла лейку и очень тщательно пролила весь огород.

Глава 3. Баба Нюра

Глава 3. Баба Нюра

Глава 3. Баба Нюра

К бабе Нюре я пошла после обеда, просто так, без особой причины. Мама сказала, что бабуля прихварывает, давно никто не заходил. Я взяла варенья из погреба и пошла.

Деревня в послеобеденный час дремлет. Ставни прикрыты, собаки лежат в тени, куры попрятались. Жара стоит в полный рост и звенит насекомыми в траве. Я шла и старалась ни о чём не думать. Но у меня не получалось.

“Рад, что ты здесь”. Сказал и ушёл. Как будто это нормальные слова, как будто можно вот так прийти через одиннадцать лет и сказать – рад, что ты здесь, и всё, и достаточно. Я тряхнула головой. Нечего про него думать.

Баба Нюра сидела на крыльце в старом кресле, накрытая, несмотря на жару, шалью. Маленькая, высохшая, с руками в узлах вен. Но глаза живые, тёмные, всё замечающие.

– Алька, – сказала она. – Выросла-то как!

Забывает, старая, что уже виделись. Я ж тут не первый месяц.

– Здравствуй, баба Нюра, – я поставила варенье на ступеньку и села рядом на крыльцо. – Как ты?

– Скриплю, – она пожала плечами. – Это хорошо. Значит, ещё живая, не вся поломалась. Что хотела спросить – ты надолго к нам?

– Так ведь навсегда вернулась.

– Как так?

Неужели забыла она про моего мужа, про то, что я развелась? Ох, плоха бабка! Она посмотрела на меня долгим взглядом, как смотрят старики, которым уже незачем торопиться.

– Слышала, Велеша сын тоже вернулся, – сказала она. Я взглянула во двор.

– Да, знаю.

– И ты тоже вернулась.

– Ну и я тоже. Я раньше…

Баба Нюра помолчала. Пожамкала сухими губами. Сказала как бы между прочим, как бы в сторону:

– Говорят, санаторий хочет строить. Место хорошее выбрал, за лугом.

– Говорят.

– И мельницу, говорят, запускать будет.

Я подняла глаза. Баба Нюра смотрела куда-то вдаль. А, может, и в прошлое. Сестра она родная моей бабушки Пелагеи. Только вот на десять лет младше она. Бабушка моя померла давно, а баба Нюра, дай Бог ей здоровья, ещё живёт.

– Старое место, – добавила баба Нюра тише. – Пусть бы лучше стояло как стоит.

Я подождала. Баба Нюра молчала.

– Баба Нюр, – вдруг сказала я. – А помнишь, ты мне в детстве рассказывала про мельницу? Про Аглаю?

Она подняла на меня глаза. Что-то в них мелькнуло – и почти сразу погасло.

– Да что я помню, Алька? – она махнула рукой. – Старая стала, всё перепуталось. Мало ли чего я в детстве говорила.

– Баба Нюра.

– Пелагея хорошая рассказчица была. А я уже ничего не помню. А-а-ай! Варенье-то какое? – сменила она тему. – Смородина?

Я посмотрела на неё. Баба Нюра смотрела на банку так спокойно, безмятежно, как будто и вправду только о варенье думала.

– Нет, не смородина, – сказала я. – Ежевика.

– Хорошо. Люблю ежевику.

Больше мы про мельницу не говорили.

Домой я шла медленно. Жара чуть спала, в траве запели цикады, длинные тени легли поперёк дороги. Я думала про Нюрины глаза – про то, что мелькнуло в них и погасло. Она помнит. Я была уверена, что помнит.

А потом я подумала: ведь и бабка моя мне рассказывала. Баба Пелагея. Давно, я ещё девчонкой была. Что-то про мельницу, про воду, про какую-то Аглаю из нашего рода. Я тогда переспросила – из нашего? Бабушка кивнула. Из нашего… Я не очень поняла. Не очень запомнила. Или всё-таки запомнила?

Дома мама гремела на кухне, просила помочь с ужином, после надо было полить огород, потом Тихон куда-то запропастился и нашёлся под крыльцом. Обычный вечер, обычные дела. Мельница и Аглая отошли на край мыслей и затихли до ночи.

Я легла, когда за окном уже совсем стемнело. В комнате было тепло, пахло летом и маминым испеченным к ужину пирогом. Я лежала и смотрела в потолок. И вдруг вспомнила.

Нет, не вдруг, постепенно, как проявляется фотография. Сначала вспомнила голос. Бабкин голос, низкий, медленный, совсем не такой, каким она говорила днём. Потом темнота помогла. Мы сидим в этой самой комнате, уже поздно, но из дома все разошлись. Взрослые на празднике. Не вернулись ещё. А мы с бабкой Пелагеей сидим, не спим. Мне лет тринадцать, жара спала, в траве за окном поют сверчки, и я спрашиваю. Просто так, из любопытства, потому что старая мельница тёмная, страшная, и хорошо видно её за рекой.

– Бабушка, а мельница почему заброшенная?

Баба Пелагея помолчала. Долго, как молчат, когда решают, говорить или нет? И решила рассказать.

– Давно это было, – говорит. – Ещё при прадеде моём, Фроле. Мельница его была, он мельником был, кормил деревню. А потом что-то случилось с водой. Река полноводная, а колесо стоит. День стоит, два, семь дней стоит. Мужики смотрели, смотрели – не понять! Вода есть, а силы нет, будто кто держит. Зерно свезли, а молоть никак. Деревня загудела: водяной серчает, водяному надо отдать.

Я тогда спросила – что отдать? Бабка на меня посмотрела. Помолчала.

– Самое дорогое, – сказала. – У Фрола была дочь. Аглая. Красивая, говорят, коса до пояса, смеялась громко. И жених был – любила его, он тоже любил её крепко. Да только Фрол замуж не отдавал. Всё тянул, всё откладывал. Люди говорили – жадный, не хочет дочь отпускать. А после вот подумали другое. Решили, что Фрол знал, кому Аглая предназначена. И однажды ночью Аглая ушла к реке. Одна ушла, тихо, никого не разбудила. Жених хватился – побежал следом. Нашли их обоих в реке только утром. А мельница на следующий день заработала.

– Сама прыгнула? – спросила я тогда шёпотом.

Бабка покачала головой.

– Не знаю, Алька. Никто не знает. Может, сама. Может, с горя – что отец не пускал за любимого. Может, поняла, что отец задумал, и решила сама, без его воли. Одна она знала. Да водяной.

Я лежу сейчас в темноте и слышу бабкин голос так ясно, будто она рядом.

Аглая из нашего рода. Прапрабабка, или прапрапрабабка мне выходит? Детей-то она не оставила, но всё равно из нашей семьи, наша. Отец решил за неё. Или она сама решила – но из-за отца? Так или иначе, её не спросили. Её не спрашивали ни про жениха, ни про жертву. За неё всё решили другие.