Рождество на ферме «Остролист» - Томас Джо

Вот поэтому папа и хотел, чтобы я вырвалась в большой мир, вдоволь насладилась его комфортом и яркостью. Гостиничный бизнес щедро предоставил мне эту возможность. Папа хотел, чтобы я жила от фермы подальше. Не возненавидела ее, как мама. Она нашла другой выход, отправилась навстречу мечте. Я же изредка встречаюсь со своим прошлым, и когда я вдыхаю холодный влажный воздух, мне приятно вновь оказаться дома.

Даже если мне предстоит много над чем поработать.

Мне нужно поговорить с Оуэном, папиным помощником. Раз папа ему платит, он должен выполнять свою работу, думаю я с легким раздражением. Я не позволю ему пользоваться папиной добротой и получать деньги без усилий, лишь за красивые глаза и сверкающую улыбку, на которые он всегда полагается. Я толкаю ворота, и они тут же срываются с петель под оглушительный лай собак.

2

– Пап? – кричу я, припарковав машину во дворе, рядом с его старым «Лендровером». Собаки не смолкают, каким бы строгим тоном я ни старалась их угомонить. Мэтью так и не вылез из машины. – Пап? Вот и мы! – Я тащу с заднего сиденья видавший виды чемодан и сумку с рождественскими подарками – новым свитером и носками. «Что за Рождество без новых носков?» – всегда отвечал папа на вопрос, что ему подарить. Еще я привезла много праздничной еды и напитков, чтобы он мог ими наслаждаться после того, как мы уедем.

Обычно он встречал нас на пороге, на открытой деревянной веранде, под светом фонаря, широкой улыбкой и такими же широкими объятиями. Может быть, я уже взрослая, но по-прежнему люблю обнимашки. Такие, после которых понимаешь: что бы в твоей жизни ни происходило, все по-прежнему будет хорошо.

– Папа? Где ты? Мы здесь! – кричу я сквозь дождь, скользящий по фасаду фермерского дома, откуда открывается вид на поля и пастбища. На улице не горит свет. И на кухне тоже. Неужели он забыл, во сколько нас ждать, и решил заскочить в город? Заскочить – сильно сказано: до города ведет извилистая дорога, по которой отдыхающие пытаются срезать путь, когда волокут за собой прицепы и лодки, а потом еще нужно выехать на главную дорогу и дальше добираться уже по ней. Но «Лендровер» же здесь, значит, и папа должен быть дома. – Пап! – Я спешу к входной двери, как всегда, приоткрытой: собакам ведь постоянно нужно то зайти, то выйти. – Встречай нас! – Я вношу чемодан и пакеты с праздничными угощениями. В этот раз мы привезли бутылку папиного любимого валлийского виски, банку песочного печенья, местный сыр, бутылку красного вина от наших поставщиков, изысканные лакомства для собак, которые по-прежнему лают, как спятившие, и банку по-настоящему острого маринованного лука – его делают совсем рядом, и я всегда за ним заезжаю по дороге домой. – Мэтью, иди сюда, помоги мне дотащить пакеты. И вино принеси из багажника! Скорей! – Я двигаюсь дальше.

На кухне холодно. Странно: обычно тут тепло даже с открытой дверью, потому что плита включена. Но не сегодня. Нас не встречают обедом. Не готовится каул, который папа обычно варит на несколько дней. Не жарятся тосты с яйцами наших кур. Я хмурюсь. Проходя мимо плиты, дотрагиваюсь до нее. Ледяная.

Фиона бегает из кухни в гостиную и лает, как будто хочет сказать папе, что я здесь… или… – от этой мысли мне становится еще холоднее – сказать мне, что папа там.

– Папа? – Я врываюсь в гостиную. Он сидит в своем любимом кресле. Огонь в камине погас. Он смотрит на меня, его глаза широко раскрыты и полны растерянности.

– Мнтутшттнехршо…

Я испуганно гляжу на него. Неужели пьяный? Нет. Не пьяный, но с ним определенно что-то не в порядке.

– Все хорошо, пап. Я здесь. Все будет хорошо.

Собаки наконец умолкают. Я иду к столу, на котором лежат письма и стоит стационарный телефон – да, у папы по-прежнему стационарный телефон, потому что мобильная связь тут ужасная.

– Джем! – зовет Мэтью, когда я набираю 999.

– Я тут! – кричу я в ответ. – Папе нехорошо. Похоже, у него инсульт, – и, повернувшись к отцу, вновь говорю: – Все будет хорошо. Я здесь… Алло? Скорая помощь? – Я кладу руку на его ладонь, чувствую, какая она холодная. – Они уже едут, пап.

Нужно одеяло. Нужно согреть его. Как мы согреваем новорожденных ягнят.

Я бегу на кухню, хватаюсь за защелку, отпираю внутреннюю деревянную дверь и поднимаюсь наверх за одеялами. В моей спальне все осталось таким же, как было – с самого детства. Но папа постелил свежее постельное белье и положил чистые полотенца, явно готовясь к нашему приезду. Я сбрасываю полотенца, сдергиваю с кровати одеяло и бегу вниз, уткнувшись носом в его складки и вдыхая аромат домашнего уюта.

– Вот ты где, – говорю я.

Мэтью стоит в дверном проеме, в одной руке держа свой чемодан, в другой – пакет с вином и луком. Дождь капает с его коротко и аккуратно подстриженных волос.

– Ты слышал, как я тебя звала?

– Нет, извини, я был в машине, ждал, пока дождь перестанет. А он так и не перестал. Боже, как там мокро! Ты меня звала? А что ты хотела?

Я делаю глубокий вдох.

– Папа…

– Ой, да? И где же он? Жду с нетерпением, когда мы познакомимся. – Он смотрит по сторонам, потом опускает взгляд и рассматривает подошву своих элегантных туфель. Уголки его рта опускаются. – Похоже, я наступил на что-то… неприятное.

Туфли Мэтью – последнее, о чем я сейчас думаю.

3

– Сепсис, – объясняет врач. – Хорошо, что вы привезли его вовремя. Если бы он дольше оставался без присмотра, все было бы намного серьезнее. А так нам повезло.

Я в шоке, и мысли о том, что могло бы произойти, мечутся в моей голове, обгоняют друг друга, как на американских горках. Что, если бы я не приехала вовремя? Что, если бы я не приехала в эти выходные? Что, если бы никто его не нашел?

– Поправится он не скоро. Уйдет много времени, прежде чем его силы восстановятся. У него может быть плохой аппетит, но вы должны следить, чтобы он ел.

Я киваю.

– Пару дней он побудет в больнице – мы посмотрим, как пойдут дела. Как только ему станет лучше, отправим его домой.

– Слышишь, папа? – Я сжимаю его руку. – Ты скоро будешь дома. Снова на ферме.

Он открывает глаза и устало кивает.

– Только один вопрос: как он подхватил сепсис? И может ли это случиться снова?

Врач указывает на повязку на папиной руке.

– Похоже, из-за этого. Порез. Причиной могло стать что угодно: ржавый нож, кусок забора. С фермерами такое часто бывает: они привыкли к небольшим травмам и обычно не обращаются к врачу. Но если порез не обработать как следует, может развиться сепсис.

Я представляю папу, который трудится в саду и не замечает, как порезался. Наклонившись, целую его в лоб – горячий, будто у него температура.

– Она спадет, когда подействуют антибиотики.

– Спасибо. Большое спасибо, – говорю я молодому врачу.

– Не за что. Мы здесь как раз для этого, – отвечает он. У него усталый взгляд. Может быть, отработал долгую смену.

От долгого сидения на неудобном стуле в зале ожидания у меня затекла спина. Я оставляю папу спать в теплой палате под тонкими одеялами. Медсестры заверяют, что позвонят, если что-то изменится. Я благодарю их и направляюсь к стойке регистрации. Медсестра, везущая пациента на каталке, улыбается мне. Я придерживаю для нее дверь, она благодарит. Кажется, мы вместе учились в школе. Но мысль о ней тут же уходит. Я могу думать только о папе. В голове снова и снова крутятся слова врача: хорошо, что вы привезли его вовремя.

А если бы я не успела?

Я сажусь в машину, где Мэтью продремал большую часть вечера. Все кажется немного нереальным. Он поглаживает меня по коленке.

На ферму возвращаемся молча. Я думаю только о том, каким бледным и беспомощным выглядел папа в больнице. Совсем не похож на того крепкого, сильного фермера, каким я обычно его представляю.

Я выхожу из машины и приоткрываю ворота, чтобы Мэтью мог проехать, закрываю, сажусь обратно. Он подводит авто к нашему фермерскому домику с красной дверью, смотрит на него сквозь лобовое стекло.