Проблема для бандита (СИ) - Кучер Ая

Первый же проход ваткой по воспалённому краю вызывает резкую, жгучую боль.

Я морщусь, непроизвольно напрягаю пресс. Жжёт, саднит, потом переходит в тупую, тянущую боль, которая уходит глубоко внутрь.

Сжимаю зубы на фильтре сигареты, затягиваюсь так глубоко, что аж в глазах темнеет.

Никотин выжигает боль. Забивает рецепторы, на секунду перекрывая острые сигналы.

– Между прочим, – бухтит девчонка, прижимая свежую марлевую салфетку к ране. – У меня ведь, правда, красивые глаза. Да?

И поднимает их. На меня. Реально смотрит на меня в ожидании ответа.

И да, глаза у неё ничего такие. С золотистыми искорками вокруг зрачка, которые сейчас горят внутренним светом. Длинные, тёмные ресницы обрамляют веером.

Она нарывается на комплимент?

– Красивые, – киваю я, делая последнюю затяжку и гася сигарету. – Но отпустил не из-за них.

– Да я поняла, – бормочет она. – Ты всё проверил. А… Твой отец? Он… Чем занимается?

– Занимался. Бизнесом. Сейчас на покой ушёл. Все дела мне передал.

– Оу. Эм… Таким же… Интересным? Совсем не подозрительным и не плохим бизнесом?

Охуеть. Она всё продолжает в эту игру играть. Делать вид, что не понимает, о каком «бизнесе» речь.

Я снова начинаю ржать. Девчонка сразу же тычет мне пальцем прямо в пресс. Точнее, в кубик, ближайший к ране.

Палец её упирается в напряжённую мышцу. Её взгляд скользит с моего лица вниз, к тому месту, куда она ткнула.

Я вижу, как её зрачки слегка расширяются, как она заглатывает воздух. И только потом, будто спохватившись, она резко одёргивает руку, будто обожглась о раскалённое железо.

– Совсем мужиков не видела? – спрашиваю я. – Что, ни разу так близко не подходила?

Она молчит, упрямо глядя на рану, но её шея и уши пылают. И тут меня пронзает мысль.

– Ты целка? – стреляю вопросом прямо, без предисловий.

– Что?!

Её глаза становятся размером с блюдце. Девчонка резко отшатывается назад, как будто я ударил её током.

Её колено задевает аптечку, стоящую на полу рядом. Металлический ящик с грохотом опрокидывается набок.

Яна теряет равновесие и заваливается на задницу. Сидит там, среди разбросанных бинтов, с круглыми от шока глазами.

Бля. Интересно, если её связать – она и тогда какую-нибудь хуйню умудрится вытворить?

– Кто вообще такое спрашивает?! – возмущается она с пола, швыряя обратно в аптечку рулон бинта, как гранату.

– Тот, кто тебя трахать планирует, – отрезаю я бесстрастным тоном. – И раз у нас тут пошёл обмен вопросами – отвечай.

Она замирает с пузырьком йода в руке. Поднимает на меня взгляд, и в нём снова мелькает паника.

– А ты не ответил! – парирует она, пытаясь вернуть контроль. – Про отца! И вообще, ты увёл от темы!

– Он легальным бизнесом занимался. Своя фирма. Я не только по складам шныряю, бельчонок. Официальный бизнес есть. Остальное… Это дополнительный доход. И власть. Так понятнее?

Она пыхтит, опуская взгляд на свои руки. Старается выглядеть погружённой в процесс, но видно, как её мозг лихорадочно перемалывает информацию.

Пальцы её в свежих латексных перчатках, слегка подрагивают, когда она наливает в крышечку антисептик.

Она вся – сплошное противоречие. Надутые губы, строго сведённые брови, но в глазах – неподдельный интерес и растерянность.

– Я не… – начинает она, шумно сглатывая, будто ком в горле стоит. Голос срывается на хрип. – У меня был парень… В универе. И… Мы…

– Походу, херовый тебе парень достался, – заключаю я, не дожидаясь конца. – Если после него ты настолько зажата и пугана от одного вопроса. Хороший мужик должен раскрепощать, а не зажимать. Или он просто руки не до того места донёс?

– Не все так пошло и свободно говорят, как ты! И то, что я не вешаюсь на первого встречного, не значит, что я зажата! Это значит, что у меня есть принципы и самоуважение!

– А вот то, что обычный вопрос о девственности тебя в истерику вгоняет и аптечку опрокидывает, – значит.

Девчонка ничего не отвечает. Лишь смотрит на меня недовольно и зло. Словно пытается испепелить взглядом.

Но надолго её не хватает. Она снова отворачивается, с фырканьем обрабатывает руки новым раствором (третий раз уже, параноичка), и возвращается к моей ране.

Её прикосновения увереннее, но от этого не менее неприятны. Антисептик жжёт, как адское пламя.

Она пыхтит, всем видом показывая, что раздражена моим поведением, моими словами, моим существованием.

Но молчание её долго не держит. Слишком много вопросов вертится в её голове. Слишком много противоречий.

– Так… – начинает она осторожно, не отрывая взгляда от своей работы, будто разговаривает с раной, а не со мной. – Если у тебя есть нормальный, легальный бизнес… То зачем тогда… Склады?

– Потому что всё с логистикой связано, – отсекаю я коротко. – И аккуратнее с вопросами, бельчонок. В следующий раз, если узнаешь лишнее, я не отпущу.

– Мне просто понять хочется. Зачем лезть туда, где опасно, где стреляют, где тебя самого могут… Ну, ты понял. Если есть нормальный доход, честный.

Честный. Забавное слово в её устах. Она живёт в чёрно-белом мире: честно – нечестно, опасно – безопасно.

Не понимает полутонов. Не понимает, что иногда опасность – это и есть гарантия безопасности.

– Потому что это другой доход, – объясняю я, смотря, как её пальцы скользят. – И дело не только в бабле. Дело в связях. В тех людях, которых ты знаешь, которые тебе должны. В рычагах. Вот смотри: если кто-то из моих «легальных» партнёров решит, что я ему не угоден, попробует прессануть – у него ничего не выйдет. Потому что я выстроил защиту. У меня есть люди, которые могут «поговорить» с его людьми. У меня есть оружие, которое может его заставить замолчать навсегда. Ты не можешь выстроить империю только на бумажках и договорах. Крыша должна быть железной. Иначе тебя сожрут.

Она молчит, впитывая. Её брови слегка сдвинуты, губы поджаты. Видно, как в голове идёт борьба между осуждением и… Пониманием?

Нет, не пониманием. Признанием факта. Что мир устроен не так, как в её учебниках.

– Встречный вопрос, бельчонок, – говорю я, меняя тему.

– В плане? – она затягивает повязку.

– Ты в больничке пашешь. На врачиху учишься. А при этом – скандальные статейки пишешь. Лезешь, куда не просят. Для чего?

Она стыдливо поджимает губы. Отводит взгляд. Её пальцы, теперь без перчаток, нервно теребят край новой повязки, проверяя, хорошо ли держится.

– Это не статейки, – бормочет она обиженно. – Это правда. Её нужно говорить. А то все молчат, а потом дети травятся.

– Героиня? И всё? – хмыкаю я. – Ну-ну.

Она ничего не отвечает. Вместо этого начинает уборку. Рваными, резкими движениями сгребает в кучу окровавленные ватки, грязные бинты.

Наводит порядок в аптечке, стреляя в меня редкими взглядами.

– Потому что… – выдыхает она наконец, и это не уверенный ответ, а сдавленная капитуляция. – Да, это быстрый доход. В больнице платят копейки, пока ты студент. Стипендия вообще смех. А статьи… Катя, моя подруга, она работает в журнале. Она платит. Хорошо платит. За скандальные темы. Это способ оплатить эту квартиру. И при этом сделать что-то хорошее.

Последнюю фразу она произносит уже громче, с какой-то болезненной надеждой в голосе.

– Вот тот Лавлов! – вспыхивает она. – Он в детском кафе! Детском! Продавал непонятные продукты, воду за соус выдавал, крысы там бегали! Это же нельзя! Кто-то должен был сказать!

– Значит, – тяну я. – Даже если бы тебе бабки не платили за эти разоблачения, ты всё равно бы этим занималась? Лезла бы в такие жопы, как к Лавлову? Наплевав на риск? Просто потому, что «нельзя»?

Вопрос висит в воздухе, острый и беспощадный. Он снимает с неё удобную маску «я делаю это ради денег» и требует чистого ответа.

Кто ты, бельчонок? Расчётливая стерва или глупая идеалистка?

Девчонка замирает. Всё её тело будто каменеет. Полотенце безвольно повисает в руке

– Да, – говорит она тихо, но твёрдо. – Наверное… Да. Потому что иначе… Иначе никто не скажет. И будет так же.