Проблема для бандита (СИ) - Кучер Ая

Демид подтрунивает надо мной. Шутит. Я знаю, что для такого громилы, видавшего виды, эта рана – царапина.

Но в душе скребут сомнения. Противные, навязчивые. А что, если что-то случится?

Меня начинает грызть страх. Если с Демидом что-то случится, пока меня не будет…

Пока я стою в нерешительности, Самойлов забирает у меня турку и разливает кофе.

А потом берёт с полки маленькую стеклянную баночку и щедро насыпает в мою кружку ванильный сахар.

Я замираю. Удивление бьёт, как тонкий ледяной дождь, смывая на мгновение все сомнения.

Демид заметил. Эту мелкую, никому не нужную деталь. Что я кладу в кофе ванильный сахар.

Я смотрю на кружку, потом на его профиль, пока он доливает в свою порцию щепотку корицы.

Не только я подмечала его привычки. Демид тоже. Он видел. Запоминал. И даже… Учитывал?

В груди что-то тает. Появляется странное, тёплое ощущение. Благодарности и… Радости?

Ведь не просто так Демид запомнил эту деталь?

– Мне надо работать, – произношу я растерянно. – Демид… Если тебе вдруг станет плохо… Ты же можешь… Ну, вызвать того врача? Того, который приходил? Или Егору позвонить? Они помогут. Быстрее меня.

– И он приедет вовремя, конечно, – скалится Самойлов. – Хотя… «Вовремя» – понятие растяжимое. Вовремя для укола обезболивающего или вовремя для констатации смерти – большая разница.

– Прекрати говорить такие ужасные вещи! Но я… Я и так уже много пропустила. Притворялась больной. Если я пропущу ещё смены, то… У меня совсем не будет денег на квартиру. И тогда… Тогда…

Я не договариваю. Картина будущего рисуется мрачная и унизительная: звонок от хозяйки, выселение, чемодан на улице. А потом…

А потом что? Возвращаться к родителям с хвостом позора? Искать новое жильё без гроша за душой?

Паника, острая и липкая, начинает заполнять грудную клетку.

– Всё уже оплачено, – Самойлов перебивает меня на полуслове.

Он делает ещё одну затяжку, медленную, глубокую. Дым выходит из ноздрей тонкими струйками, окутывая его резкие черты лёгкой, серой дымкой.

Демид выглядит небрежно-величественно. Как будто решение мировых проблем для него – дело двух затяжек.

– Как это? – спрашиваю я тупо, хмурясь. – Что оплачено?

– Вот так, – хмыкает Демид. – Сказал Егору. Тот проплатил твою аренду. Вперёд. И работу твою «уладил». Типа, продлил больничный, оформил всё. Вопрос закрыт. Ты никуда не идёшь. Остаёшься дома.

Информация влетает в мозг, но не усваивается. Она просто крутится там, как бешеная белка в колесе.

И в этот момент из ошарашенности прорастает что-то другое. Острое. Колючее.

– Ты не можешь решать за меня! – вскрикиваю я. – Кто тебя вообще просил? Я сама разберусь со своими делами! Ты не можешь приказывать мне!

– Вообще-то, – перебивает мужчина меня. – Могу. И делаю это.

Я пыхчу от возмущения. Сердце колотится не от страха, а от чистой, несдержанной ярости.

Но все слова, все протесты вязнут в горле, когда мужчина начинает двигаться

Он надвигается на меня, и я, повинуясь инстинкту, отступаю. Шаг назад. Ещё. Пока холодная, гладкая поверхность холодильника не впивается мне в спину.

Дальше отступать некуда.

Самойлов нависает надо мной. Он ставит ладони на холодильник по бокам от моей головы, загораживая всё.

Его тело не касается моего, но жар от него – ощутимый, сильный. Такой, что вновь распаляет искорки под кожей.

Я ненавижу себя за эту реакцию. Ненавижу, что даже сейчас, когда Демид продавливает меня своим контролем, моя физиология кричит «да».

– Пока я здесь – ты здесь, – чеканит Самойлов. – Кто знает, куда ты дёрнуть попытаешься в своей глупости. Может, пойдёшь в ментовку что-то бормотать. И

– Я не собиралась! – вырывается у меня обиженный протест.

– Возможно. А возможно – тебя перехватит кто-то другой. Те, кто меня сейчас ищут. Захотят узнать, где я. А ты – слабое звено. Пока меня ищут, бельчонок, ты тоже под ударом.

От этих слов по моей спине пробегает ледяная волна. Всё внутри сжимается от страха, паника пульсирует в висках тяжёлым, отчётливым ритмом.

– Пару дней – и всё закончится, – продолжает мужчина. – Я разберусь с теми, кто ищет. Но пока… Ты постоянно будешь рядом со мной. Или…

– Или?

– Или подо мной. Выбора всегда два, бельчонок.

Глава 19

Я стою на пороге своей же спальни, которую великодушно уступила раненому тирану, и чувствую, как земля уходит из-под ног.

Всё кружится вокруг одной, нелепой, чудовищной проблемы.

Нам придётся спать вместе! Снова!

– У тебя ещё свежая рана, – начинаю я привычную, заезженную пластинку. – И если я случайно во сне по ней ударю локтем или коленкой… Может открыться кровотечение. Или разойтись швы. Тебе же хуже будет.

– Ты единственная до сих пор жива из тех, кто осмеливался мне угрожать, – отрезает Демид. – Так что кончай нести эту хуйню.

– Я просто доношу медицинскую информацию! Что во сне я за себя не отвечаю! Я могу ворочаться, могу нечаянно стукнуть, если ты… Полезешь, куда не надо…

– Яна.

Одно слово. Одно моё имя, произнесённое им. Он говорит его низко, хрипло, растягивая гласную, будто пробуя на вкус.

Один слог, и все мои предупреждения, оправдания, страхи – просто сгорают.

Я мнусь на месте, неловко стреляя взглядом в сторону кровати. Нашей. Вернее, моей, но теперь – нашей.

Она кажется мне вдруг огромной и в то же время невероятно маленькой.

Плиту его люди, черт бы их побрал, притащили новую. А кровать – не додумались!

Потому что «не входит в зону ответственности», как объяснил Егор с каменным лицом.

И мне снова придётся делить этот матрас с Демидом.

Господи, как же это смущает. До чёртиков. До состояния полного внутреннего распада. Смущение – это теперь моя базовая настройка.

Я вся превратилась в один большой, пульсирующий румянец. В голове – сплошной белый шум.

Мысль о том, что я буду спать рядом с этим громилой, вызывает во мне дрожь.

И под всем этим – жар. Тот самый, потаённый, предательский жар желания.

Это смесь ужаса и возбуждения, стыда и тяги. Я разрываюсь на части.

Убеждаю себя, что пережила уже не одну ночь рядом с этим громилой. И всё было хорошо.

В животе словно порхают бабочки, только ядовитые, от которых тошнит и кружится голова.

Задержав дыхание, я скидываю с себя махровый халат и делаю рывок к кровати.

Но меня тормозит звук. Раскатистый, бархатный, низкий смех.

Демид приподнимается на локтях. Одеяло сползает до его пояса, обнажая торс. Взгляд мужчины скользит по мне.

От этого кожу покалывает. Каждая клеточка тела отзывается на внимание мужчины, жаждет большего.

– Серьёзно, бельчонок? – цокает он языком, и в его голосе сквозит неподдельное веселье. – Пижама с енотами? А где панды? Сбежали?

– Не смешно, – бубню я, отводя взгляд и пытаясь сохранить остатки достоинства. – И вообще… Ты не хочешь подвинуться?

– Я сплю с края.

Демид отрезает. И хуже того – даже не собирается помогать мне. Мне придётся перелазать через мужчину.

Это пытка. Чистейшей воды. Сначала я ставлю колено на матрас рядом с его ногой, стараясь сохранить максимальную дистанцию.

Матрас прогибается, и я невольно наклоняюсь ближе. Чувствую исходящий от мужчины жар.

Одеяло скользит, и я мельком вижу низ его живота, тёмную линию волос, уходящую под пояс боксеров…

Моё колено задевает его бедро. Вспышка жара обдаёт низ живота. Я вздрагиваю, чуть не теряя равновесия, и хватаюсь за одеяло.

Я издаю нечленораздельный звук, похожий на писк затравленного зверька, и совершаю последний, отчаянный бросок – плюхаюсь на своё место у стены, зарываясь с головой под одеяло.

Всё тело горит от стыда и от тех мимолётных прикосновений, которые словно выжгли на коже метки.

От одной мысли, что Демид лежит рядом, всё внутри пылает и дрожит. Под кожей бегут волны жара, будто по венам пустили подогретую кровь.