Против течения (СИ) - Романова Наталия

Они хоть и разные люди с Митрофаном, Захар в сравнении с ним дитя несмышлёное, только вставшее на дорогу, которой собирается пройти, но всё же чувствовалось единение, понимание какое-то, какого в прошлой жизни ни с кем не было и быть не могло.

Что там было-то?..

Бабы, алкоголь, себялюбие, да сребролюбие.

Единственное хорошее вынес из прошлого Захар – Лёшку.

Для того бог его и остановил тогда. Отхлестал по щам, тряхнул, как щенка за шкирку, натыкал носом в собственные прегрешения, чтобы сына человеком растил, по законам божьим и людским, а не свиньёй.

У Гучковых пробыл несколько часов. Сначала с мальчишками играл, потом Митрофану помог по хозяйству, просто так, чтобы без дела не сидеть, после дружно ужинали, жалко стало, что не взял Лёшку с собой. Ему видеть такие дружные, сплоченные семьи ох как важно.

Он мать свою практически не помнит. Мелькают воспоминания, скорей ассоциации, сколько ему было, когда последний раз виделись… года четыре, не старше, а времена, когда они трое были семьёй и того младше. Мальчишке мать нужна, только где её взять-то, мать, если ту, что родила так назвать язык не повернётся.

Всё потому, что выбирать жену нужно было умом, сердцем, по вере, по традициям, а не членом и назло всему человечеству.

Выбрал. Молодец!

А сын теперь расплачивается за упрямство бестолкового отца.

Ехал домой, купаясь в невесёлых думах, раздражающих. Снова в мысли заявилась Виталия Генриховна.

Имя интересное, конечно… Вита. Вроде удивляться нечему, сейчас, как только детей не называют, чудаки одни назвали сына БОЧ рВФ 260602, здесь же проще простого: Виталия.

Правда, в святцах имени такого нет… Святой Виталий Александрийский есть, а Виталии – нет.

Хотя… какая разница? Вита эта если и крещёная, то в никонианской церкви, и, судя по поведению в храме, знает о собственной религии примерно ничего.

И опять же – ему какая разница?

В свете фар мелькнули три покачивающихся силуэта. Понятно всё, молодёжь празднует вечер.

Не Захару осуждать, не его дело. Свои бы грехи отмолить, с искушением справиться, душу спасти.

Стоп.

Это же Василиса, старшенькая Митрофана, на первых курсах меда учится, если Захар не ошибался.

Стоит, качается, подружку под локоток держит. В их согласии не было категоричного запрета на употребление алкоголя, но настоятельно рекомендовано воздерживаться, тем паче в пост.

Кофе – и тот лучше не пить, энергетики под запретом, про курению и другой дурман говорить нечего – отлучат.

А здесь молодая девчонка идёт, красуется на весь белый свет.

Ладно – красуется, полбеды. Влипнет в историю, сама рада не будет.

– Василиса?! Ты пьяная, что ли?! – выглянул он из машины.

Оп-па-чки!

Пьяная-то у нас не богобоязненная Василиса, а Виталия, свет, Генриховна.

Ещё и обзывается…

Глава 12

Глава 12

Просыпалась я медленно, словно из ада поднималась, с самой чёрной его глубины. Настолько плохо мне не было никогда в жизни, даже… Нет, никогда не было.

У меня имелся опыт употребления алкоголя, я не дожила до двадцати лет совсем уж «тёмной», но это всегда были слабоалкогольные напитки в небольшом количестве, символическом. Наутро после употребления я всегда чувствовала себя отвратительно, сегодняшнее же утро, если на улице утро, конечно, просто ужасно.

Медленно повернула голову в сторону окна, откуда лился сизый предрассветный свет.

Не закат же, нет?

В голове, словно раскалённый свинец, разлился, ужас! Почему-то болело правое бедро, ныли нога и рука.

Я попыталась встать. Первое что увидела – пластиковый таз у кровати с водой на дне, в районе моей головы. Интересно…

Направилась в ванную комнату. Она в доме бабушки была отдельно от туалета, и довольно просторная. Там помещались не только привычные ванна, раковина и стиральная машина – благо, в общежитии я научилась пользоваться этим чудом техники, – но и пара шкафов, до которых у меня не дошли руки.

Идти нужно было через кухню. Я и шла, вернее – с трудом перебирала ногами, держась за стены. Каждое движение отдавалось болью в голове и почему-то в бедре. В какой-то момент остановилась, чувствуя, как кровь стремительно отходит от лица.

Да что там, вообще испаряется из моего бренного тела.

Совсем. Навсегда. В никуда.

Замерла, уставившись на Захара Дорофеевича – отца собственного ученика, между прочим, – стоявшего у открытого холодильника, скептически разглядывая мои запасы еды.

Ну как запасы… Остатки сметаны, несколько глазированных сырков и хвостик засохшей колбасы ведь можно считать едой?

– Утро доброе, – хмуро проговорил он, глядя на меня в упор, поджимая недовольно губы.

Я в ужасе уставилась в ответ, потом быстро перевела взгляд на себя, сообразив, что на мне точно нет платья, но во что-то я одета.

Во что, а?

Ситцевая рубашка до середины икры в маленький красный цветочек с крупным кружевом на груди, с плечом, съехавшим вбок, демонстрирующим всему миру в лице конкретного фермера ключицу и острое плечо.

А как бы она ни съехала, эта неизвестно откуда взявшаяся ночнушка, аж пятьдесят второго размера, не меньше, тогда как мой размер был сорок вторым. И это когда я не худела от перегрузок или волнений.

На мне рубашка бабушки? Господи, какой ужас!.. А где моё платье?

– Доброе, – выдавила я из себя, пытаясь понять, что происходит.

Неужели я, то есть мы с Захаром… Дорофеевичем… Сил не находилось, чтобы облечь собственные мысли в слова.

Мы занимались сексом, и поэтому у меня болит бедро?

Мы, извините, трахались?

Но тогда болеть должно другое место, насколько я понимала в процессе…

А если я забеременею?!

Вот так, от первого встречного, ещё и в пьяном состоянии! Не только Маргарита Павловна встречала детей с ФАС, я тоже их видела в детском доме, и совершенно точно я не хотела подобной участи своему ребёнку.

– Ты очень громко думаешь, Вита Генриховна, – снисходительно поднял брови Захар Дорофеевич. – Не было у нас ничего и быть не могло, – рубанул он так, что стало обидно.

Не то, чтобы я мечтала оказаться в такой ситуации с бородатым старовером, но «быть не могло» прозвучало как-то оскорбительно.

Будто дело целиком и полностью во мне, словно я дефективная какая-то, с очевидным браком, а он – Великий князь, не меньше.

Я резко развернулась, покачнулась, удержала равновесие и, задрав голову, прошлёпала в ванную. Закрылась там с демонстративным щелчком, кинула взгляд на себя в зеркало и сразу же пожалела.

Половина лица в грязи, зелёных разводах от чего-то непонятного. У уголка рта… понятно теперь, что делает тазик у кровати и почему у меня чувство, что во рту кошки в туалет сходили.

Мамочки…

Я забралась под струи воды, с трудом победив бойлер. Схватилась за мочалку и начала себя оттирать, заодно проводя ревизию собственного тела. На бедре действительно растекался синяк, ниже, у колена, царапина, след на локте, тоже с правой стороны.

Лицо, благо, отмылось, синяков не было, и больше нигде никаких последствий вчерашних приключений не обнаружилось.

Схватила полотенце, замотала волосы тюрбаном, второе обернула вокруг тела, уселась на край ванны, принялась вспоминать, что же вчера было. Голова постепенно прояснялась, боль медленно отходила, если бы не заметный дискомфорт в желудке, было бы совсем хорошо.

Всплыло в памяти, как я дефилировала по дорожке от калитки к крыльцу, после того как вывалилась из Нивы Захара – тогда он меня поймал, поставил прямо и велел идти домой.

Идти у меня получалось плохо. Дорожка стремительно убегала из-под ног, небо качалось, насмехаясь сверху огромными звёздами, звуки ночной деревни отдавались звоном в голове. Не дойдя несколько шагов до крыльца, я полетела в сторону чахлых флоксов, едва не свалившись поперёк клумбы.

Поймал меня снова Захар. В этот раз я отчётливо услышала мат, извилистый такой, причудливый.