Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ) - Риви Ольга

Миша вдруг встал и протянул мне руку.

— Пойдёмте курить, Марина Владимировна. Здесь душно от любви и лука.

Я не курила. Он это знал, но всё равно потянул меня за собой.

— Пойдёмте, — сказала я, вкладывая свою руку в его ладонь. — Только если вы не будете дымить мне в лицо. Это портит цвет кожи.

— Я буду дымить в сторону Полярной звезды, — пообещал он.

Мы вышли из шумной комнаты в тёмный, прохладный коридор.

За моей спиной остался мой снобизм. А впереди, в полумраке коридора, шла я, держась за руку с человеком, который носил майки-алкоголички, верил в домовых и пел так, что у меня дрожали колени.

— Кстати, — сказал он, открывая дверь на улицу. — А майонез вы всё-таки попробуйте. Тётя Валя его сама взбивала. Венчиком, вручную.

Я рассмеялась. Впервые за вечер, искренне и легко.

— Договорились, Миша. Но только если ты пообещаешь больше не рифмовать «кровь» и «любовь». Это моветон.

— Обещаю, — он улыбнулся. — Я найду рифму получше. Например… «морковь»?

Мы стояли на крыльце, глядя на падающий снег. И мне было по-настоящему тепло, хоть на улице и было минус двадцать.

Глава 16

Сегодня, утром, я узнала, что существует особая разновидность пытки, не запрещённая Женевской конвенцией, но от этого не менее жестокая. Это запах жареного теста, витающий в воздухе, когда ты сидишь на интервальном голодании и жуёшь льняной хлебец.

Вчерашний майонезный загул на дне рождения Люси оставил на моей совести и, кажется, на талии неизгладимый след. Поэтому сегодня я объявила день детокса.

В моей «Холодной зоне», на стерильной салфетке, лежал обед персонально для меня.

Эко-крекер из прессованных отрубей, семян чиа и сушёной ламинарии. Выглядел он как кусок асфальта, а на вкус, подозреваю, был ещё хуже.

А справа, за красной линией, творилось преступление против человечества. Миша пёк пирожки. Огромные, румяные, лоснящиеся от масла «лапти» с мясом горкой возвышались в эмалированном тазу. Тесто было дрожжевым и пушистым. Запах жареного лука, мясного сока и сдобы заполнил кухню.

— Вы специально? — спросила я, не отрываясь от экрана ноутбука, где сводила таблицу калорийности. — Это газовая атака. Я буду жаловаться директору, тут дышать тяжело, он концентрации масла в атмосфере.

— Жалуйтесь, — весело отозвался Михаил. Он стоял у плиты, ловко переворачивая очередной пирожок. Масло шипело, как рассерженная кошка. — Только директор тоже любит поесть. А ваши крекеры, Марина Владимировна, даже мыши есть отказались. Я утром видел, как одна понюхала и обиженно убежала.

— Это сбалансированное питание. Сложные углеводы.

— Это сложная судьба, — парировал он. — А у меня пирожки «Домашние». Съел один и можно сутки на льдине сидеть, моржей пугать. Будете?

— Нет! — я сказала это слишком резко. — У меня режим и дисциплина. И у меня, в конце концов, уважение к своему организму.

Михаил лишь хмыкнул, выложил партию на бумажное полотенце и вышел в кладовую за мукой.

Я осталась одна. Я, мой грустный крекер и гора искушения в тазу.

Желудок предательски сжался. Я попыталась сосредоточиться на работе. Но глаза сами собой косились вправо.

пирожки были такие золотистые и ароматные. В них было столько масла, что мой диетолог упал бы в обморок.

«Только посмотреть, — подумала я. — Органолептическая оценка внешнего вида».

Я подошла к столу раздачи. Взяла один пирожок в руки. Он был горячим, тяжёлым и мягким, как пуховая подушка. Тесто слегка проминалось под пальцами.

«Один укус. Просто проверить текстуру теста. Чисто профессиональный интерес. Вдруг он переложил дрожжей?»

Я оглянулась на дверь кладовой. Тишина. И поднесла пирожок ко рту. Запах ударил в нос, отключая кору головного мозга и пробуждая древние инстинкты. Я укусила и мир перестал существовать.

Хрустящая, тончайшая корочка лопнула, выпуская наружу горячий пар. А под ней… Боже, под ней было нежнейшее, воздушное тесто, пропитанное мясным соком. Начинка из рублёного мясо с луком и чёрным перцем была сочной, пряной и просто идеальной.

Это был не пирожок, а гастрономический оргазм, упакованный в тесто. Вкуснее, чем фуа-гра в Париже. Лучше, чем трюфели в Пьемонте. В голову мгновенно ворвались воспоминания из детства, о тепле, безусловной любви и… дома.

Я застонала, закрыв глаза. Мой «крекерный» обед был забыт и нещадно предан. Я сделала второй укус, больше и жадно. По подбородку потекла капелька жирного сока.

— Вкусно? — раздался голос прямо над ухом.

Я подпрыгнула на месте, чуть не подавившись.

Михаил стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди, на лице выражение абсолютного, нескрываемого триумфа. Он видел всё. Мой жадный укус, как я закрыла глаза, и моё предательство высокой кухни.

— Я… — я попыталась спрятать надкушенный пирожок за спину, но это было также глупо, как прятать слона за шваброй. — Я просто попробовать. Контроль качества.

— И как качество? — он медленно подошёл ближе. В его глазах плясали те самые бесята, которые меня так раздражали и… манили. — Соответствует стандартам Мишлена? Или не дотягивает до уровня прессованного картона?

— Тесто… приемлемое, — пробормотала я, чувствуя, как горят щёки. — Немного жирновато, конечно. И начинка нарезана грубо. Но для сельской местности…

— Марина, — он перебил меня, улыбаясь так широко, что у него появились ямочки на щеках. — У тебя всё лицо в крошках. И сок на подбородке. Ты выглядишь как кот, который украл колбасу и пытается доказать, что он веган. К чему этот цирк?

Я схватила салфетку и начала яростно вытирать лицо.

— Это провокация! Вы оставили их на видном месте специально, чтобы саботировать мою диету!

— Я оставил их, чтобы ты поела, дурочка, — голос его вдруг стал мягким, бархатным. — Ты же ходишь бледная, как моль. Ветром качает. Смотреть больно.

Он подошёл совсем близко, нарушая границы. Снова.

Я замерла с салфеткой в руке. Он смотрел на меня не как на коллегу, не как на конкурента, а как… как на женщину.

— У тебя вот тут осталось, — тихо сказал он.

Миша протянул руку. Его большой палец коснулся уголка моих губ. Медленно, едва ощутимо провёл по коже, стирая невидимую крошку.

Время остановилось. Я забыла, как дышать и чувствовала запах его кожи. Я видела каждую чёрточку в его радужке.

Мне показалось, что он сейчас наклонится, ещё чуть-чуть. Его взгляд скользнул к моим губам. В нём было столько нежности, что у меня подкосились колени. Я сама невольно потянулась к нему, готовая к… к чему угодно. К поцелую? К капитуляции?

Но вдруг что-то изменилось.

В его глазах резко мелькнула тень. Словно он вспомнил что-то страшное. Словно обжёгся.

Михаил резко отдёрнул руку, как от огня. Его лицо мгновенно изменилось, стало непроницаемым как камень. Та самая маска «сурового завхоза» вернулась на место с громким щелчком.

— В общем… ешьте, Марина Владимировна, — сказал он сухо, отступая на шаг назад. Голос звучал хрипло и чуждо. — Еда она для того, чтобы жить. А не чтобы страдать.

Он развернулся и быстро, почти бегом, пошёл к выходу на задний двор.

— Миша? — позвала я растерянно.

— Пойду дров наколю. Холодает, — бросил он, не оборачиваясь. Дверь хлопнула, отрезая его от меня.

Я осталась стоять посреди кухни с недоеденным пирожком в руке. Губы всё ещё горели от его прикосновения. Но внутри стало холодно.

Что это было?

Я видела это выражение лица, похожее на страх и вспомнила слова Сергея, его друга-полярника: «У него там душа вымерзла». И ещё я вспомнила сплетни Люси, которые я, конечно же, не слушала, но которые всё равно оседали в ушах.

Она говорила, что у него была жена. Красавица, умница. Городская, вроде меня. И что она бросила его, когда он вернулся из той экспедиции с обмороженными руками. Сказала, что ей не нужен инвалид и неудачник. Она ушла, забрав всё, что у него было, имущество, веру в себя и способность доверять людям.