Она же говорила… она же сидела так… она же отвечала таким тоном.
Она выглядела усталой, да. Сжатой. Надломленной.
Но не… не так. Не настолько, думала я, а вот настолько.
Ребята уже суетились, собирали вещи, кто-то матерился вполголоса.
— Мы едем на место.
А я уже представляю. Там дети, там родственники, там полный ад. И когда знаешь человека его смерть совсем по-другому воспринимается.
Я кивнула, хотя меня будто ударили в грудь.
— Хорошо. Сейчас.
Я развернулась и пошла по коридору обратно за своим чемоданчиком.
Ноги двигались сами, как на автомате.
А внутри стоял гул.
Женщина, которая рассказывала мне, как она спокойно относилась к изменам мужа.
Женщина, которая терпела годами.
Женщина, которая даже на похороны любовницы пришла не из злости, а чтобы убедиться, только не знаю в чем, в силе собвтенной?.
И теперь… мыло, веревка?
Теперь конец.
У нее же остались дети…
У нее остались родственники.
У нее муж жив, пусть и убийца, но как она говорила, она ведь любила его.
Я даже не знала, сообщили ли ему.
И я не могла представить, что он почувствует.
Хотя какая разница, что почувствует он.
Меня сейчас разрывало другое.
Неужели она настолько устала?
Неужели терпение действительно заканчивается?
Я стояла у шкафа, проверяла и складывала все необходимое, а в голове крутилось только одно.
Она не была безразличной.
Она не была спокойной. Она не была той каменной женщиной, которой пыталась казаться.
Это было в ней. Все это было.
Просто она научилась говорить об этом так, будто ей все равно.
Будто это не ранит ее, будто это не разрушает.
А оказалось еще как разрушает.
Оказалось, что можно терпеть годами, улыбаться, а потом вот так.
Тошно.
Я вернулась к ребятам.
Мы выезжали.
А у меня в голове проносилось:
Неужели у женщин правда когда-то заканчивается терпение?
Неужели даже самые молчаливые, самые выносливые, самые привычные к боли однажды просто не могут больше? Не вывозят, не выдерживают и силы и здравый смысл просто тело покидают.
Это страшно… страшно настолько не любить себя всю жизнь, что в конечном итоге жить не хотеть.
Глава 29
Алла
Я ехала домой и все время ловила себя на одном и том же движении. Я как во сне, как в тумане, как в самом тупом фильме ужасов, где нет ни одного скримера.
Пальцы сами сжимали ремешок сумки, отпускали, снова сжимали. Ногти давили в кожу, и только так удавалось не расползтись прямо в машине от гребаного сожаления.
После сегодняшнего выезда у меня внутри все перевернулось. Места найти себе не могу и чтобы не делала, куда бы не шла, все равно беру с собой себя.
Можно мне машинку из “Люди в черном”? Я бы с превеликим удовольствием стерла бы себе память.
Перед глазами стояла Лариса Степановна.
Ее голос. Ее слова про то, что ей нужно было убедиться.
И ее конец.
Прискорбный.
Я все время пыталась отогнать мысль, но она возвращалась и возвращалась, потому что не была мыслью, она была ударом для меня.
Значит, ее трогало.
Значит, она не была железной.
Значит, можно годами делать вид, что ничего, а внутри копится, копится, копится, пока однажды не становится пусто.
Муженек ее надеюсь рад, одну в гроб загнал своими руками, вторую… тоже своими руками. Теперь на его совести явно не одна смерть.
И чем ближе был дом, тем сильнее меня тянуло в это сравнение, в эту мерзкую проверку самой себя… а у меня что? А я сколько лет вот так же живу, делая вид, что тяну всю эту хрень?
Я ведь тоже не вывожу, как и у любой женщины у меня есть конец терпилки.
Сколько раз я говорила мол, ну ничего, когда хотелось орать и волосы на голове рвать клочьями?
Я вдруг поняла, что в последние годы я вообще разучилась отвечать себе честно.
— Алла, себе то не ври, – так часто я это говорила, что потеряла смысл слов.
Я отвечала всем ложно.
На работе, дома, по телефону, в переписках.
Я умела быть собранной, правильной, подстать всем стандартам хорошей женщины.
Да что там, приличной женщины, офицера, прекрасной хозяйки, труженицы. Ой, ой, Аллочка, как же ты все тянешь?
И муж красавец одет, сыт, обут, ротик подтерла ему, рубашечки наглажены и сама себя не запускаешь… да работа еще какая трудная, на трупы глядеть да улики собирать.
А мне страшно было, страшно признаться себе, что это вообще не так жизнь, которой я бы, наверное, для себя хотела.
Я поднялась на этаж и открыла дверь ключом.
В прихожей пахло едой. а у меня в желудке пусто, ничего кроме минералки.
Я сделала шаг, второй.
Андрей сидел за столом. Перед ним стояла бутылка вина. Не пустая, но и не новая.
Надо же, о великие, но он выглядел трезвым.
Хоть и не тем трезвым, когда человек просто не пил, а тем, когда он хотел выглядеть нормально, а не животное, как вчера.
На столе блюда с ужином, красная рыба, маслины, оливки, сыры.
И мой любимый тоже… тот самый, за которым надо идти в мой любимый сырный.
Я его узнала сразу. И от этого мне стало не легче, а хуже.
Козлина, сырком решил меня купить? Еще бы кулич испек.
Стояла и не понимала, а с чего это он так старается?
Что он пытался купить? Мою молчаливость? Мое прощение?
Мой привычный сценарий, где я сглатываю сотворенное им дерьмо и продолжаю жить дальше?
Я поставила сумку на стул.
Сбоку положила папку с документами, так, чтобы не забыть, потому что завтра они мне снова понадобятся.
Я прошла в ванную, включила воду и уставилась на себя в зеркало.
Лицо было чужим. Отек под глазами, кожа тусклая, губы пересохли. Я провела пальцами по щеке и поймала себя на злости.
Мне бы десять масок, чтобы убрать это все, и все равно я не смогла бы убрать главное… выражение в глазах. Оно было таким, что мне самой стало противно.
Не жалким. Нет. Уставшим. Выжженным.
Искра погасла во мне.
Я стояла и думала, что последние годы моей жизни… это вечное надо.
Надо выдержать смену. Надо удержаться от усталости, я ведь должна.
Надо не сорваться на всех. Надо быть умной. Надо быть мудрой заботливой женой.
Надо быть удобной, чтобы дома не было войн.
Какой смысл, мы ведь так давно вместе… ай ай. и все равно елси поругаемся, то мириться придется.
И вот я стояла, смотрела на себя и вдруг отчетливо поняла, насколько я перла.
Перла на себе все, что можно. Перла, потому что так принято.
Перла, потому что «мы взрослые люди». Перла, потому что «семья». Перла, потому что не выносить сор из избы.
И чем дальше, тем меньше там было семьи, и тем больше избы. Просто дом, где я существовала рядом с человеком, который давно перестал видеть во мне женщину.
Мужчины… как бы видеть еще с них мужчин.
Последние статистики крайне удручающие.
Мужчину хвалят за то, что является базой для женщины. Мужчину хвалят за то, что сидит с ребенком или пошел с ним погулять или за то, что семью обеспечивать или посуду помыл сраную. Даже когда носки в стирку убрал - герой, блять.
Хвалят, а для нас это норма… если не сделаешь сразу плохая.
Требуют, требуют, требуют.
Все. Не могу.
Я вернулась на кухню.
Он молчал и смотрел вслед, будто боялся, что я сейчас исчезну, и тогда ему придется наконец-то отвечать за то, что он сделал.
А я бы хотела испарится.
Села. Стул скрипнул, и мне даже этот звук ударил по нервам.
— Разогреешь? — только уточнила я, потому что сил на лишние слова не было.
Он кивнул и поднялся.
Засуетился, как в зад ужаленный.
Старался. Прямо старался, показательно так.
И от этого у меня в голове всплыло то, что я даже не хотела формулировать… для своей любовницы он тоже так старался?
Или там вообще все было проще, пришел, взял, ушел, а я тут теперь смотрю, как он изображает мужа?
