Официантка для Босса (СИ) - Зима Никки

Димка жив-здоров и уже на свободе. Волков под присмотром. Всё могло быть гораздо хуже.

— Палата 309, — подмигивает она мне, уже совсем подружески. — Только тихо, не шумите там и никаких амурных травли-вали, здесь больница, а не отель в Дубае.

Киваю, бормочу благодарность и спешу к лестнице. Селфи со мной... Теперь у меня есть поклонница даже в больнице. Это и смешно, и трогательно одновременно.

Иду по больничному коридору, и меня накрывает волна дикого облегчения.

Я никого не убила! Даже не покалечила серьёзно! Это ли не высшее везение для девушки, которая только что устроила бойню скалкой в туалете дорогого ресторана?

В руках болтается сетка апельсинов. Я прихватила её на выходе из «Бьянки» — чисто для маскировки.

Ну, чтобы люди обращали внимание на ярко-оранжевый цвет, а не на меня. К тому же к больным с пустыми руками ходить не принято, как бы оправдываюсь сама перед собой.

Теперь это мой пропуск, моя визитная карточка «заботливой невесты».

Ярко-оранжевые апельсины нелепо подпрыгивают в такт моим шагам в авоське, будто насмехаются над всей этой ситуацией.

Пахнет цитрусами. Смотрю на кожуру и вспоминаю про целлюлит.

Говорят, когда женщина начинает думать через одно место, то на ней появляются первичные признаки извилин — это и есть целлюлит.

Подхожу к палате 309. Дверь приоткрыта. Заглядываю внутрь. Никита лежит на койке с повязкой на голове. Глаза закрыты. Выглядит... мирно. Почти беззащитно.

Стою на пороге и думаю: «Вот он, мой миллиардер. Тот, кто поёт про гладиолусы и терпит удары скалкой по челюсти».

Делаю глубокий вдох. Сейчас войду. Начну с извинений. Или с апельсинов?

Внезапно он открывает один глаз.

— Апельсины... надеюсь, ты их принесла не для того, чтобы закидать и добить меня.

Смотрю на него непонимающе.

Волков, видя моё замешательство, объясняет:

— Ну, по типу игры в лапту. Скалка-то, смотрю, всё ещё с тобой… — его голос хриплый, но в нём слышится знакомая смешливая интонация, — а может, ты предпочитаешь бейсбол?

Чёрт! Она действительно торчит из дамской сумочки.

Я делаю шаг в палату, водружаю апельсиновую сетку на тумбочку, как королевскую регалию.

Скалка в моей сумке предательски стукается о дверной косяк.

— Мои глубочайшие соболезнования… то есть, извинения! — заявляю я, стараясь придать своему голосу величавые нотки, — рыцарь должен был пасть в честном бою, а не от кухонной утвари своей верной оруженосицы. Виновата безмерно.

Никита приподнимается на локте, поправляя корону-повязку на голове.

— Сударыня, прошу, не кори себя, — изрекает он с напускной торжественностью, хотя глаза смеются, — это я, монарх Всея Бьянки, неосмотрительно встаю на пути урагана по имени Алина. Моя вина в том, что я не обеспечиваю тебя настоящей булавой. Скалка — оружие плебеев.

— Осмелюсь не согласиться! Это исконно русское орудие для изготовления чебуреков и усмирения хамов.

— Зато теперь у меня есть официальный повод ничего не помнить о твоих кулинарных экспериментах, — парирует он.

Мы замолкаем. Я нервно перебираю апельсины.

— Нашел телефон? Тот, который Димка…

Никита вздыхает, скидывая маску легкомыслия.

— Нашел. Вернее, Дмитрий пообещал мне его принести.

— И за сколько он тебе его впаривает? — вырывается у меня автоматически.

— Ни за сколько.

— Как это? Чтобы этот прохвост отказался от денег, ну нет! В такое я не поверю

— Обещал отдать за мое обещание.

Я фыркаю так громко, что самой смешно.

— И ты ему веришь? Димка, который врёт даже во сне! Он, наверное, уже придумывает, как продать эту историю трижды: тебе, детективу и лично Кириллу!

— Иногда нужно верить людям.

— Ты бы ещё согласился перевезти айсберг в Аравийскую пустыню!

Никита хмыкает, поправляя свою повязку.

— Айсберг — это как-то банально. А вот насчёт других проектов… Пока я не получаю этот телефон, этот прохвост будет при мне.

— Он сбежит при первой же возможности! — уверенно заявляю я.

— Нет, — спокойно отвечает Волков, и в его голосе звучит сталь. — Не сбежит. Я ему кое-что обещаю.

В палате повисает тишина, густая, как больничный кисель. Я смотрю на него, пытаясь разгадать

Никита улыбается своей коронной ухмылкой.

— Что же ты такого ему предложил?

Он хочет ответить, но не успевает.

Взгляд Волкова внезапно становится отстранённым и слегка раздражённым, словно он слышит скрежет ножа по тарелке.

Он переводит его куда-то за мою спину, и его лицо выражает лишь одну эмоцию — глубочайшее неудовольствие.

— Мама, — произносит он ровным, лишённым всякого энтузиазма голосом, — каким ветром? Я не ожидал тебя увидеть до четверга.

Я медленно оборачиваюсь.

Глава 23 Маман и "Фифи"

На пороге появляется она. Марина Сергеевна. Мать Никиты.

В дорогом платье, с идеальной укладкой и взглядом, который, кажется, видит насквозь всё — от моего удара скалкой до мыслей о побеге через окно.

В руках у нее пироги в коробке, все как полагается по канонам жанра.

— Никита, дорогой! — её голос звучит как шёлк, но с стальными нитями внутри, — и ты не предложил бедной девушке сесть? Вырастили тебя волком, а не джентельменом.

Никита, который только что строил из себя беспомощного больного, мгновенно преображается.

Он выпрямляется на койке, поправляет повязку и пытается сделать вид, что так и надо.

— Мама, это Алина. Алина, это моя мама, — представляет он нас, будто мы на светском рауте, а не в больничной палате с привкусом антисептика и моей вины, — в прошлый раз я не успел вас толком представить друг другу.

Марина Сергеевна протягивает мне руку, снимая тонкую перчатку. Я в ответ подаю свою, опасаясь, что увидит торчащую из сумки скалку.

— Очень приятно, Алина, меня зовут Мариной Сергевной. Я так много о вас слышала. В основном из светской хроники, — она улыбается, но глаза остаются внимательными, как у следователя.

— Не верьте хроникерам, Марина Сергеевна, — выдаю я, — некоторые до сих пор пишут, что Земля плоская, а рептилойды правят миром.

Наступает пауза. Марина Сергеевна поднимает бровь. Никита закатывает глаза, будто говорит «ну вот, началось».

Неужели она верит в рептилойдов. Наверно, я зря про них сказала. Но мать Никиты неожиданно переходит к другой теме.

— Я вот о чем хотела спросить: Я не ослышалась? Вас зовут Алина? Мне казалось, что к вам обращались Ирина.

— Мама, ну что ты пристала к человеку, это длинная история. Ее зовут и так, и так. Когда-нибудь я тебе все расскажу.

Спасает меня Волков от неудобных расспросов.

Марина Сергеевна вдруг улыбается и делает мне комплимент

— Мне нравится эта девушка, Никита. У нее есть стиль, открытость и чувство юмора. В отличие от некоторых, — она бросает взгляд на сына, который вздыхает, подмигивает мне.

Мы болтаем ещё несколько минут. О погоде, о больничной еде, о том, как я «случайно» оказалась здесь с апельсинами. Я чувствую себя всё увереннее. Кажется, пронесло.

Наконец, Марина Сергеевна поднимается.

— Мне пора, дорогие. Алина, вы идете? Я могу подвезти вас? Моя машина внизу.

— Спасибо, мне недалеко, я сама за рулем — вежливо отказываюсь я, мысленно представляя, как мы едем вместе под аккомпанемент неловких вопросов.

Волков смотрит на меня с подозрением, уж не на его машине я приехала, но я сделала совершенно невинное выражения лица, и тоже решила свалить.

— И все же вы не могли бы меня проводить?

Мы молча идём с Мариной Сергеевной по бесконечному больничному коридору. Я чувствую, как по спине у меня выступает холодный пот.

Она идёт рядом, её каблуки чётко отбивают ритм по кафельному полу. Этот звук звучит как приговор.

Внезапно останавливается у лифта. Поворачивается ко мне. Её глаза — два буравчика, которые сейчас просверлят меня насквозь.

— Я всё знаю, — говорит она тихо, но так, что каждое слово отпечатывается у меня в мозгу.