Предатель. Ты меня не сломаешь (СИ) - Обручева Юлия

Я закрываю глаза. Цифра, которую она называет, ошеломляет меня. Двенадцать лет. Двенадцать гребаных лет строгого режима.

В зале поднимается гул. Я слышу, как плачет теща — то ли от облегчения, то ли от пережитого ужаса. Я медленно открываю глаза и смотрю на Марину.

Она не торжествует. В ее взгляде нет ни злорадства, ни радости. Она просто смотрит на меня так, как смотрят на закрытую, прочитанную книгу, которую сейчас выбросят в мусорное ведро.

А потом она поворачивается к Мише, он обнимает ее за плечи, и они первыми идут к выходу из зала. Они уходят в свою счастливую жизнь, навсегда вычеркнув меня из своей.

— Лицом к стене. Руки за спину, — командует конвоир, открывая замок клетки.

Я подчиняюсь. Я раздавлен.

Я сломал свою жизнь собственными руками пока пытался получить то, что мне не принадлежит.

И теперь мне предстоит расплачиваться за это каждый день в бетонной коробке, пока они будут наслаждаться всем тем, что должно было принадлежать мне.

Эпилог

Эпилог

Четыре года спустя

Марина

Летнее солнце заливает зеленую лужайку за нашим домом мягким, золотистым светом. Воздух напоен ароматами свежескошенной травы, цветущих яблонь и сладкой ванили от огромного праздничного торта, который ждет своего часа на веранде.

Я стою с бокалом домашнего лимонада и просто дышу. Дышу полной грудью, без боли, без страха, наслаждаясь каждой секундой этой новой, отвоеванной у судьбы жизни.

На траве, среди разбросанных ярких кубиков и воздушных шаров, сидит наш сын.

Максиму сегодня ровно год.

Он смешно морщит нос, пытаясь поймать пухлыми ручками мыльные пузыри, которые пускает для него Миша.

Мой муж опускается на колени прямо на газон, не заботясь о светлых брюках, подхватывает смеющегося Макса на руки и высоко подбрасывает в воздух. Заливистый детский смех разносится по всему двору, и мое сердце сжимается от щемящей, невероятной нежности.

Чуть поодаль, в тени раскидистого дуба, сидят наши родители.

Мишины мама и папа о чем-то увлеченно и весело беседуют с моим отцом.

Виктор Викторович выглядит посвежевшим и полным сил.

Наш семейный бизнес не просто восстановился — под совместным руководством папы и Миши компания вышла на новый уровень, оставив все долги и кризисы далеко позади. Теперь это честное, прозрачное и крепкое дело.

Ко мне неслышно подходит мама. Она кладет ладонь мне на плечо, и мы вместе смотрим, как Миша сажает Максима себе на плечи и бежит с ним по траве, изображая самолет.

— Какое же это счастье, Мариночка, — тихо говорит мама, и в ее голосе звучат только светлые ноты. Она прижимается щекой к моему виску. — Посмотри на нас всех. Видишь, все хорошо. Наше самое страшное испытание закончилось. Мы выстояли.

Я накрываю ее руку своей и с улыбкой киваю.

— Да, мам. Все позади.

Мама на секунду замолкает, ее взгляд становится немного печальным, устремляясь куда-то вдаль, за высокий забор нашего участка.

— Жаль только, что Лиля так и не одумалась, — со вздохом произносит она. — Я ведь узнавала недавно через знакомых… Работает в каком-то круглосуточном супермаркете на окраине. Тяжелая работа, смены ночные, коробки таскает, выглядит изможденной. Я пыталась передать ей деньги, предложить помощь, но она наотрез отказалась. Даже слушать не стала. Не хочет никого из нас видеть.

Я вздыхаю.

К нам подходит папа. Он обнимает маму за талию и мягко, но твердо произносит:

— Аня, оставь ее.

Мама поднимает на него глаза, полные материнской боли, которая, наверное, никогда до конца не утихнет, но папа качает головой:

— Она сама так решила, Аня. Ей стыдно смотреть нам в глаза, и это понятно. У каждого человека свой крест и своя расплата. Мы не держим на нее зла, Марина ее простила, но навязывать свою помощь мы не будем. Оставьте ее в покое, живите своей жизнью. Она получила ровно то, чего так отчаянно добивалась: независимость и одиночество. Сама разберется.

Мама делает глубокий вдох, кивает и смахивает едва заметную слезинку.

— Ты прав, Витя. Ты, как всегда, прав.

— Эй, о чем шепчетесь? — раздается звонкий голос Миши.

Он подходит к нам, раскрасневшийся, счастливый, с растрепанными волосами. На его руках сидит Макс и тянет ко мне ручки, лепеча что-то на своем, пока еще непонятном, но самом прекрасном языке в мире.

— Идемте резать торт! — смеется Миша, обнимая меня свободной рукой. — Именинник требует сладкого!

Все тени прошлого мгновенно рассеиваются. Папа с мамой смеются и идут к веранде, куда уже подтягиваются родители Миши.

Я забираю у мужа Максима, прижимаю к себе его теплое, пахнущее молоком и солнцем тельце, и смотрю в глаза мужчине, который подарил мне весь этот мир.

— Идем, — улыбаюсь я.

Праздник продолжается. Жизнь продолжается, и теперь в ней царит только любовь.

Сергей

Бетонные стены камеры сочатся холодом, но этот холод ничто по сравнению с тем ледяным оцепенением, которое поселилось у меня в груди.

Я сижу на шконке, уставившись в одну точку на стене, где слой масляной краски идет пузырями.

В этой тишине, нарушаемой только лязгом засовов в коридоре, мои мысли — мои самые жестокие палачи.

Господи, каким же я был кретином.

Я перебираю воспоминания, как четки, и каждое обжигает пальцы.

Я вспоминаю Виктора Викторовича.

Он ведь действительно относился ко мне как к сыну.

Он доверял мне не просто свои деньги — он доверил мне свою империю и свою дочь.

Он смотрел на меня с гордостью, когда я закрывал сделки, он хлопал меня по плечу, искренне радуясь моим успехам.

Анна Петровна... она пекла мои любимые пироги, она заботилась обо мне, когда я простужался, она видела во мне защитника их семьи.

А я?

Я смотрел на них и видел только цифры.

Я видел стареющих дураков, которых легко обвести вокруг пальца.

Я улыбался им в лицо, а в это время методично, рубль за рублем, высасывал жизнь из их компании. Я обманывал их с такой легкостью, что сейчас мне тошно от самого себя.

Но самое мерзкое — Марина.

Перед глазами стоит ее бледное, измученное лицо. Она умирала, она таяла на глазах, а я... Я вел себя как последняя скотина.

Я не просто изменял ей — я завел интрижку с ее собственной сестрой в том же доме, где Марина задыхалась от боли.

Мы с Лилей шептались по углам, обменивались грязными взглядами прямо за спиной Марины.

Это было не просто предательство, это было какое-то запредельное кощунство.

Я растоптал ее доверие, я вырвал у нее последнюю опору, когда она больше всего нуждалась в любви.

И все ради чего?

Ради этой змеи.

Лили. Имя, которое теперь вызывает у меня судороги.

Когда я думаю о ней, меня пожирает такая лютая, черная ненависть, что я боюсь захлебнуться ею.

Эта никчемная, завистливая дрянь. Она ведь не просто помогала мне — она подстрекала меня, она капала ядом, она наслаждалась каждым мгновением наших подлостей. И это она, эта трусливая крыса, в итоге сдала меня, чтобы спасти свою шкуру.

Я ненавижу ее за то, что она оказалась такой же гнилой, как и я. Я ненавижу ее за то, что она была зеркалом моих самых низменных качеств.

Сейчас, в этой камере, я понимаю: пути назад нет. Слишком поздно просить прощения, слишком поздно пытаться что-то исправить. Много лет я буду гнить здесь, заживо пережевывая свою вину и свою ярость. Я потерял все: уважение, семью, деньги, солнце над головой.

Я закрываю глаза и вижу Марину и Мишу. Представляю их счастливые лица на том празднике, о котором мне рассказывал адвокат.

Они радуются, они растят ребенка, они любят. А я здесь. В темноте. Один на один со своей ненавистью к Лиле и бесконечным, выжигающим душу сожалением о том, каким подонком я позволил себе стать.

Лиля

Гул холодильников в этом дрянном супермаркете выгрызает мне мозг.