Пересекая черту (ЛП) - Солтани Симон

В двадцать пять я и сам относительно молод даже по меркам автоспорта, но, когда жалуюсь на двадцатиоднолетнего Лоренцо, чувствую себя стариком, который грозит кулаком небу и ругается на облака.

Громкий автомобильный гудок отвлекает меня от мыслей о Кастеллуччи, когда я подъезжаю к терминалу аэропорта. Неважно, что вождение — буквально моя профессия: ездить по обычным дорогам просто кошмар. По крайней мере, на трассе нужно следить лишь за девятнадцатью другими идиотами, а не за тысячами.

Я останавливаюсь у тротуара и включаю аварийку, после чего прибавляю громкость плейлиста, чтобы заглушить окружающий шум, и устраиваюсь ждать. Судя по данным отслеживания рейса, самолет Уиллоу приземлился двадцать минут назад, поэтому она должна выйти с минуты на минуту, если уже не вышла.

Я разглядываю снующую вокруг толпу, пока играет заглавная песня из болливудского фильма конца девяностых. Мужчина поэтично воспевает улыбку женщины и то, что при виде нее происходит с его сердцем. Песня до ужаса сентиментальная, и я никогда не признаюсь, что регулярно ее слушаю, но она мгновенно возвращает меня в детство: я лежу на полу в гостиной и играю с машинками, пока мама смотрит свои фильмы и громко разговаривает по телефону с родственниками в Индии.

И я также никогда не признаюсь, что слова на хинди обретают гораздо больше смысла, когда Уиллоу выходит из дверей терминала и ее лицо озаряет удивленная улыбка при виде меня, выбирающегося из машины.

Как и в песне, со мной тоже определенно что-то происходит — только мысли у меня далеко не такие невинные.

— Привет, — запыхавшись, произносит она, когда я подхожу к ней на тротуаре.

По обе стороны от нее возвышается по огромному чемодану, рядом с которыми сама Уиллоу кажется совсем крошечной. Кудри слегка растрепал ветер, а бледно-зеленый сарафан колышется, пока она проводит ладонями по бедрам.

— Прости, я… я не ожидала увидеть тебя. Чава сказал, что приедет он.

Я хватаюсь за ручки ее чемоданов, чтобы не обхватить руками талию. С каждой встречей моя реакция на нее становится все сильнее, что не сулит ничего хорошего данному себе обещанию сохранить наши отношения исключительно профессиональными.

— У Чавы появились дела. — Я тащу чемоданы к багажнику черного внедорожника. — Сегодня я буду твоим шофером. Садись.

Она прижимает сумочку к животу и направляется к пассажирской двери, давая мне возможность взять себя в руки, прежде чем мы окажемся вдвоем в замкнутом пространстве. Когда я сказал Чаве, что сам встречу Уиллоу в аэропорту — ладно, настоял на этом, — то думал лишь о том, чтобы поскорее приступить к реанимации своих соцсетей. Я не ожидал, что ее улыбка заставит сердце колотиться как безумное, а мне придется усмирять член только из-за того, как короткое платье скользит по ее бедрам.

И все же вот я стою у багажника, поправляя член в джинсах после того, как загрузил ее чемоданы, а нервы и чувство вины терзают изнутри. Боже, сейчас мне действительно не помешал бы трес лечес.

Или удар под дых.

Убрав чемоданы, я сажусь в машину рядом с ней. Когда между нами раздаются ноты этой позорной песни о любви, лицо вспыхивает жаром, и я поспешно хватаюсь за регулятор громкости, выкручивая его до минимума. Правда, я не уверен, что хуже: пение Удита Нараяна или напряженное молчание, которое пришло ему на смену.

— Готова ехать? — спрашиваю я, решив не обращать внимания на сохраняющуюся неловкость.

Уиллоу кивает и пристегивает ремень безопасности.

— Спасибо, что встретил меня. Тебе правда не стоило.

— Это не проблема.

Я выключаю аварийку, снова запускаю навигатор и перевожу селектор в режим движения. Проверив зеркала, осторожно вливаюсь на огромном внедорожнике в поток машин, пытающихся выехать от терминала.

— Зато появилось занятие получше, чем сидеть и пережевывать мысли о том, насколько паршивыми выдались мои выходные.

— Да, я смотрела гонку. Тебе ужасно не повезло.

Я фыркаю:

— Можно и так сказать. Но я рад, что ты вернулась. Я решил, что ты мой талисман на удачу.

Она стонет, и я наконец бросаю на нее быстрый взгляд.

— Не взваливай это на меня! Такая ответственность мне не по силам.

— Поздно. Так что постарайся оправдать ожидания, — поддеваю я ее. — В следующее воскресенье планирую подняться на подиум.

— Ладно, это уже слишком смело.

Она посмеивается, а голос навигатора велит мне повернуть налево на оживленном перекрестке впереди.

— Если я твой талисман, что ты будешь делать, когда я уйду?

Сосредоточившись на перестроении в полосу для поворота налево и стараясь вести машину как можно осторожнее, чтобы какой-нибудь из этих идиотов в меня не врезался — в последнее время с меня достаточно аварий, — я спрашиваю:

— А кто сказал, что я вообще тебя отпущу?

Слова срываются с языка прежде, чем я успеваю подумать, сколько смыслов в них можно вложить.

К счастью, Уиллоу принимает вопрос за шутку и фыркает, а ее смех разносится по салону.

— Что, возьмешь меня в заложницы?

Подыгрывая ей, я понижаю голос, придавая ему зловещее звучание, хотя впервые не уверен, что действительно шутил.

— Вели своей семье заплатить выкуп в миллион долларов, и тогда я, возможно, подумаю, отпускать ли тебя.

Когда я решаюсь взглянуть на нее, Уиллоу широко улыбается, на щеках появляются глубокие ямочки, а глаза почти закрываются.

— Это не поможет твоей репутации. Держать в плену бедную невинную девушку? Выглядит не очень.

Я нажимаю на газ и успеваю повернуть налево как раз в тот момент, когда светофор над нами переключается на желтый.

— Не думаю, что ты такая уж невинная.

Атмосфера в машине мгновенно меняется.

Блядь, следовало держать мысли при себе. Мама называет мою неспособность делать это проклятием, и сейчас я склонен с ней согласиться.

Уиллоу делает вдох.

— Ладно, я… Думаю, нам нужно поговорить о том, чего мы оба старательно не замечаем.

— Я же просил никогда не упоминать размер моего носа, — жалобно протягиваю я, пытаясь отвлечь ее и избежать разговора, который она явно намерена начать. Я не могу обсуждать это сейчас. Или вообще когда-либо. В итоге лишь создам себе еще больше проблем. — Ты же знаешь, как я из-за него комплексую, Уиллоу.

От неожиданности она фыркает, и я победно улыбаюсь, но она быстро берет себя в руки.

— Дев, я серьезно, — произносит она, хотя улыбка и смех в голосе говорят об обратном. — И я думала, ты достаточно умен, чтобы не верить в европоцентричные стандарты красоты. Как тебе не стыдно.

Я не успеваю сдержаться и смеюсь, все еще удивляясь тому, как легко она поддерживает наши шутливые перепалки. В детстве Уиллоу всегда была такой и без труда отвечала нам с Окли тем же. Но чем старше становилась, тем сильнее это в ней угасало. Словно она все глубже пряталась в раковину, вместо того чтобы открываться миру.

Она стала… тихой. Замкнутой. Будто лишилась своей легкости. К тому времени, когда в восемнадцать лет я переехал в Европу и начал выступать там постоянно, мы почти перестали разговаривать.

Так продолжалось несколько лет. Только после истории с Джереми я начал целенаправленно выходить с ней на связь, желая убедиться, что яркая девушка, рядом с которой я рос, не позволила окончательно погасить свой внутренний свет. Поначалу я делал это ради Окли: узнавал, как у нее дела, а затем рассказывал ему. Но со временем мне самому стало необходимо знать больше.

При этом мы общались непринужденно и поверхностно. Не вели задушевных разговоров и раз в несколько недель обменивались лишь парой сообщений. Но Уиллоу снова начинала раскрываться, пусть и совсем понемногу.

Именно поэтому ее признание в том, что она была в меня влюблена, так меня удивило. Это было смело. Замкнутая Уиллоу не решилась бы на подобное даже с помощью алкоголя. На мгновение передо мной появилась прежняя Уиллоу. Бесстрашная девушка, которую я знал столько лет. Та, что никогда не оставалась в долгу.