Измена. По нотам любви (СИ) - Соль Мари

— Это я подложил тебе плёнку, — произносит решительно.

Я улыбаюсь, сперва не поняв:

— Что?

— Ты, наверно, её проявила уже? — продолжает, болезненно морщась.

Меня, как иглою пронзает безумная мысль. Это он? Это он? Но… зачем? В течение миллисекунды решаю: а стоит ли мне говорить. Притвориться, что я ничего не находила гораздо проще. Это снимет вину и с него. И ненужную кучу вопросов не придётся озвучивать. Но любопытство опять берёт верх!

— Ты⁈ — я глазами впиваюсь в него.

Марк опускает свои, виновато пыхтит:

— Я хотел… Просто…

— Ты следил за Липницким? — я морщусь, как будто лимона наелась.

— Нет, Ульян, нет! — оживляется Марк и хватает мою ускользнувшую руку, — Я случайно! Пойми. Я же тоже люблю прогуляться с фотоаппаратом. Вот однажды снимал для коллекции улицы. Увидел в своём объективе Липницкого с девушкой.

— И? — говорю вызывающе.

Марк теряется:

— И… Я решил, что ты должна знать!

— Знать что? — повышаю я голос.

Именинник вздыхает:

— Что… Он, твой Липницкий встречается с кем-то у тебя за спиной.

Я в голос смеюсь. Правда, смех этот нервный:

— Липницкий встречается с кем-то! Подумайте только?

— Ульян, я не… — пытается Марк оправдаться.

— Ты не подумал о том, что я знаю? — решаю его огорошить.

— Ты… знаешь? — он хмурится так, будто мир опрокинулся.

Я вздыхаю мучительно:

— Марк! Это его ученица. Точнее, одна из его учениц. Вернее, у него не так много учениц, в основном ученики. Ну, не суть! Липницкий ведь учит игре на пианино. Он уроки даёт, понимаешь? И эта квартира, тот дом, где ты сделал фото, вот именно там он проводит уроки. Ведь до́ма никак, у свекрови мигрень, — развожу я руками.

Он знает про мою свекровь. Я не раз источала зловредность, делясь инцидентами из разряда семейных.

Марк шумно пыхтит, глядя в сторону:

— Ты так уверена в этом?

— В чём я уверена, Марк? — у меня уже нет сил бороться с собой. Раздражение рвётся наружу.

— В том, что это… ну, не… что-то другое, — отвечает он скомкано.

— Не что-то другое? — у меня просто нет слов. И стыдно признаться себе, что первой мыслью моей, при взгляде на фото, было именно это — не то!

— Ульян! — цедит Тисман, — Я не психолог. И не специалист по семейным делам. Просто я счёл нужным тебе показать эти фото. На случай, если… Ну, в общем, раз ты считаешь, что это не повод.

— Нет, это не повод, — упрямо твержу. Только не Марку, наверное? Себя саму убеждаю, что это не повод для беспокойства.

И вновь. Как во сне. Вспоминаются каллы. Протянутый ею букет. И Артур, наклонившийся, чтобы принять. Их глаза на мгновение встретились. И… может быть, мне показалось, но только улыбка его была тёплой. Не так улыбаются тем, кто чужой…

— Ульян, — Марк осторожно берёт мою руку, — Я не хотел обидеть тебя.

Я отнимаю ладонь, прячу руки в карманы:

— Ты просто залез в мою личную жизнь. Вот и всё! Обвинил моего мужа в измене. А меня опозорить решил, вот и всё.

Не знаю, с чего я взяла? Но вся злость на Липницкого, весь нерастраченный на него потенциал, вдруг выходит наружу сейчас. Изливаясь на голову Марка.

— Нет, Ульяна! — хватает меня за рукав, — Ульян, посмотри на меня! Ты всё неверно поняла.

— А что тут понимать? — отступаю на шаг. Поворот уже близко. За ним — остановка. Уйти. Убежать. И не слышать! Не слышать…

— Я никого не обвиняю… — пытается Марк оправдать свой порыв.

— А что же ты делаешь? — щурюсь ему.

— Я никому не рассказывал, — машет он головой, — Будь уверена, я…

— Ты не должен был этого делать! — бросаю, уже на ходу.

— Ульяна, постой! — догоняет меня, — Делать что?

— Следить, фотографировать, подбрасывать плёнку… Да всё это делать! Поспешные выводы. Ты ведь не знаешь его! Ну, зачем ты вот так? — чуть не плачу. Наверно, ещё потому, что сама верю в эту проклятую правду. А вдруг…

«Нет! Липницкий был прав», — осаждаю своё воображение. Уж слишком оно распоясалось. Марк разведён, он далёк от понятия верности, близости, веры. Он просто отвык и не знает о том, каково… Каково это, когда твоего любимого человека обвиняют в измене. Буквально открыто дают осознать, что не верят ему. Да ещё и кто? Марк! Одиночка по жизни. Завидует, верно? Потому и клевещет.

— Ульян, я не хотел обижать, ни тебя, ни Липницкого. Я просто случайно увидел их вместе. Решил, что ты должна знать. Я просто хотел быть честным с тобой! Мне нужно было сжечь её, эту плёнку? Молчать? А если бы он… Я бы себе не простил, что смолчал, — выдаёт он тираду.

Ну, вот, опять! А если бы он…

— Что, если бы? — мне охота ударить его. Развернувшись на месте, бросаю, — Не ходи за мной!

Марк застывает:

— Ульян!

— Не ходи! — повторяю я через плечо, уходя, нет, почти убегая. Прочь от него. Ближе к мужу. Нет, точно, прав был Липницкий, когда говорил: «У самого семьи нет, и другим не положено».

Глава 17

Даже спустя пару дней я до сих пор ощущаю себя виноватой. Виноватой за то, как я вела себя с Тисманом. Набросилась на человека, обвинила его во всех смертных грехах. И это в его день рождения! Марк, конечно, простил. Он такой. Он порядочный.

— Это я виноват, Ульяна, — сказал в своей обычной манере, нахмурив высокий лоб, — Я не должен был…

— Марк, перестань! — оборвала его, — Это я не должна! Не должна была так… Извини, — опустила глаза.

Он вздохнул:

— Я очень хочу, чтобы ты была счастлива. Поверь мне, больше всего на свете хочу! Просто… Сглупил! Напридумывал всякого. Того, чего нет.

Я поддакнула:

— Да, тут мы оба сглупили. Я сгоряча, а ты ради пользы.

Конечно же, он не хотел мне плохого. Я даже представить себе не могу Марка в роли злобного гения. Да ведь это же Марк! Он и муху убьёт, так сто раз извинится. А тут…

Но тогда, зачем же я, в свой выходной, торопливо иду в направлении дома, где Марком был снят этот кадр? Квартира Артура находится в центре. Не так далеко от офиса Тисмана. Я просто зашла на работу за плёнками, после свернула сюда.

Когда-то Артуров большой инструмент стоял в центре зала. В квартире Липницких. На нём он учился играть. Эти клавиши помнили всё! И Артуровы первые, совсем ещё неумелые аккорды, его «собачий вальс» и «лебединое озеро». Они же стали свидетелями того, как он вырос из мальчика в гения. А теперь на этих же клавишах учит играть остальных.

Первое время, оборудовав студию, Артюша всегда приглашал, чтобы я оценила, послушала. А потом упрекал меня в том, что я не могу рассуждать объективно. А я не могу! Я сужу, как умею. Я каждую ноту его восхваляю, люблю и с готовностью слушаю множество раз. И мне трудно понять и услышать какие-то там разногласия, тембры и диссонансы, которые своим поразительно чутким, настроенным слухом, легко различает он сам.

Потом Артур начал учить, приглашать детей в эту студию. Пару раз я была на уроках. Пыталась помочь, подсобить. Ну, хотя бы прибраться! Внести свою лепту, устроить уют для его «места силы». Но Артюша сказал:

— Здесь всё будет так, как я сам решу!

Он разбрасывал ноты, почти не имел никакой мало-мальски приличной мебели. Он даже шторы на окна не повесил! И все мои попытки упорядочить мир, в котором он был как рыба в воде, завершались короткими ссорами.

В итоге я стала туда приходить всё реже и реже. Поняла, что он снял эту студию не только затем, чтобы Ида Карловна с её вечной мигренью была, наконец, в тишине. А ещё и затем, чтобы быть одному! Без меня. Без кого бы то ни было. Сперва обижалась. А после привыкла. Он — гений. Он так не похож на других, мне знакомых мужчин. Он особенный! Он…

Я встаю посреди тротуара. Того и гляди, дождь пойдёт! А я без зонта. У Артура, надеюсь, найдётся какой-нибудь зонтик? Наверное, стоит ему позвонить? Ну, а если он учит? Ведь он так не любит, когда я его отвлекаю. Обычно он сам набирает меня, или пишет.

Достаю телефон. Написать? Ну, а что?