Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ) - Арская Арина

— Мой бы с такой дурой не связался, — цежу я сквозь зубы.

Ксюша, сквозь слёзы, бурчит:

— Да и мне ваш сын совсем не нужен! Мне только Саша нужен! Это всё из-за него!

Тащу Ксюшу по лестнице вверх к лифту, а затем хватаю Ксюшу за капюшон, как котёнка за шкирку, и грубо заталкиваю в пустую кабину. Сама загораживаю ей выход.

— Вера, Вера, подожди! — вдруг восклицает Глория и шустро поднимается обратно. В её пухлой, украшенной перстнями руке поблёскивает перламутровый ножик. Она протягивает его мне с наивной улыбкой, будто предлагает конфетку.

— Это вы уронили? Красивый такой…

Ксюша неосмотрительно тянет дрожащую руку, чтобы забрать своё «оружие». Я зло и резко бью её по ладони.

— Ай! — Она снова взвизгивает и забивается в угол кабины и обиженно потирает ладонь.

Я осторожно беру ножик у Глории. Складываю лезвие с тихим щелчком. Смотрю в глаза соседке, в которых читается разочарование от того, что спектакль закончился так быстро.

— Спасибо, Глаша, — говорю я тихо, но чётко, делая ударение на её настоящем имени.

Её накрашенные губы складываются в обиженную бантик. Она фыркает:

— Всё-таки какая у твоего сына девушка истеричная… Ну, с другой-то стороны, понятно: он её бросил, укатил в Болгарию, а она вдруг беременная осталась… Кошмар.

— Глаша, — повторяю я, глядя в глаза соседки, пока двери начинают медленно сходиться. — Ты свою фантазию уйми.

Глава 39

Ставлю перед бледной и молчаливой Ксюшей глубокую керамическую миску с наваристымбульоном. На поверхности золотистыми островками плавает жирок, а из глубины выглядывают толстенькие аппетитые домашние пельмени. Я вчера вечером лепила этих красавчиков за сериалом.

Кладу рядом ложку с тихим стуком на белую клеенку..

— Ешь.

Ксюша не смотрит на меня. Сидит, сгорбившись, и нервно грызёт ногти на тонких, дрожащих пальцах.

Когда я притащила её домой, сначала умыла холодной водой, потом отхлестала по щекам, а затем снова пошла в ход холодная вода.

Только тогда её дикие всхлипы перешли в тихие, прерывистые рыдания. Затем, с опаской, я выпустила из комнаты Гошу, и пернатый мальчик, на удивление, не стал кидаться в драку.

Сделал несколько кругов вокруг испуганной гостьи, а потом махнул на кухню. Сейчас сидит на жёрдочке слева от окна и сосредоточенно грызёт дольку яблока, лишь изредка бросая на Ксюшу напряжённые взгляды.

— Ходят и ходят всякие, — бурчит он вдруг, растягивая «р». — Без подар-ррр-рков ходят.

Влажные волосы на висках Ксюши слиплись, а щёки покраснели от моих пощёчин, которыми я пыталась выбить истерику.

Ксюша игнорирует и пельмени, и ложку. Я тяжело вздыхаю и сажусь за стол напротив. У меня от мясного запаха бульона рот полон слюней.

— Ну, как знаешь. А я поем.

Подцепляю ложкой первый пельмень. Он сочный, горячий, тесто тонкое, почти прозрачное. Отправляю в рот, чувствую, как на языке лопается оболочка, и тёплый, жирный сок разливается по нёбу. Боже, как же хорошо.

За первым следует второй. Я причмокиваю от удовольствия, прихлёбываю из ложки наваристый, солоноватый бульон.

Ксюша насторожённо смотрит то на свою миску, то на меня. Потом тихо, словно извиняясь, заявляет:

— У меня… вот совсем аппетита нет.

Пожимаю плечами, отправляю в рот третий пельмень.

— Если б я по каждому поводу теряла аппетит, — говорю я, смакуя мясную начинку с луком и чёрным перцем, — то я бы уже давно умерла от недоедания.

Интересно, но у Гоши нет к Ксюше агрессии. И у меня — тоже, хотя эта дурная девица полчаса назад напала на меня с ножом и собиралась пырнуть в живот.

Я вижу в ней не убийцу, а бесконечно одинокую, запутавшуюся девчонку с явными проблемами в голове и в сердце. Что, впрочем, неудивительно.

Она же всего год назад похоронила мать. Смерть близких меняет, ломает, сводит с ума. Я вот после смерти бабушки сдуру выскочила замуж за Юру. Будь бабушка жива, то я бы не связалась с таким идиотом.

На третьем пельмене Ксюшу снова пробивает. Она громко всхлипывает, по её бледным щекам катятся крупные, тяжёлые слёзы и падают прямиком в бульон. Она шмыгает носом, подхватывает ложкой четвёртый пельмень и, плача, отправляет его в рот.

— Вот что ты ррр-ревёшь? — вдруг интересуется Гоша, отрываясь от яблока. — Чего ррр-ревёшь?

Ксюша поднимает на него заплаканные глаза, задерживает дыхание, пытаясь сдержать новые рыдания, а потом дрожащим голосом шепчет:

— Снежана… она тебя совсем другим описывала.

— Другим? — повторяет Гоша за ней и удивлённо вертит головой.

— Она говорила, что ты… попугай-убийца. Что у тебя жуткие красные глаза…

Ксюша торопливо вытирает тыльной стороной ладони слёзы со щёк, но они текут снова.

— Попугай-убийца, — обдумывает Гоша, внимательно разглядывая её левым глазом. Выдерживает паузу, затем подытоживает с гордостью: — Мне нр-ррр-равится.

Я фыркаю, взбивая ложкой бульон. Ксюша вдруг смеётся — коротко, истерично, и потом смех опять перерастает в слёзы и громкие всхлипы.

Но постепенно она затихает. Возвращается к пельменям. Ест она тихо, аккуратно, без чавканья. Только всхлипывает да шмыгает носом.

Через десять минут я ставлю перед ней кружку с горячим сладким чаем и блюдце с булочкой-«улиткой», щедро посыпанной коричным сахаром. Она минутку смотрит на меня удивлённо и растерянно.

Моя забота обезоруживает.

У меня у самой от этой немой сцены начинает жечь глаза.

— Ешь, — снова командую я, уже без прежней строгости.

— Попугай-убийца, — гордо заявляет Гоша и начинает раскачиваться на жёрдочке, расправив крылья.

Подхожу к окну, протягиваю ему новую дольку яблока.

— Да, ты страшный и ужасный, — говорю ему. — Жуткий попугай.

— Мне нр-ррр-равится, — подтверждает он, ловко хватая угощение когтистой лапой.

Возвращаюсь за стол. Наблюдаю, как Ксюша жадно, почти по-детски, отламывает куски от булочки и запивает их большими глотками горячего чая.

Когда от булочки остаются только крошки, она натягивает капюшон своей серой толстовки на голову, громко икает и снова резко и неожиданно её разрывает новая истерика.

Она прячет лицо в дрожащих ладонях, плечи трясутся.

Я потираю лоб. На меня накатывает усталость. Встаю, подхожу к Ксюше, беру её за подмышки и рывком поднимаю со стула. Она слабо пытается вырваться.

Да. она сейчас для меня прежде всего ребёнок, который потерял маму.

— Пустите… не трогайте меня… — бормочет она сквозь слёзы.

Я не слушаю. Прижимаю её к себе. Крепко, почти грубо. Не позволяю вырваться и убежать.

Она сначала дерется, бьётся в моих объятиях, потом постепенно обмякает. Медленно вывожу её из кухни, веду по коридору в гостиную.

Там накидываю на неё тёплый пушистый плед цвета слоновой кости, почти пеленаю в него.

Потом с лёгкой силой опрокидываю на диван и ложусь рядом, продолжая держать в своих упрямых объятиях.

Она ревёт ещё минут десять громко, безутешно. Наверное, Ксюша сама не понимает, почему сейчас так плачет, а я понимаю.

Понимаю сердцем, материнским инстинктом и той частью себя, которая очень боится остаться без старенькой мамы.

Кто тогда будет меня называть доченькой?

Тело Ксюши постепенно расслабляется, рыдания сменяются редкими всхлипами, а затем и вовсе затихают. Дыхание становится глубже, ровнее. Засыпает.

Осторожно ослабляю хватку, приподнимаюсь на локте. И правда, заснула.

В комнату бесшумно залетает Гоша и садится на спинку кресла у книжного шкафа, принимая важную, сторожевую позу.

— Покараулишь? — шепчу ему.

Он склоняет голову и отвечает шёпотом, который больше похож на сиплое шипение:

— Покараулю.

Улыбаюсь. Тихо встаю с дивана, поправляю на Ксюше плед и выхожу в прихожую. Беру свою сумочку, нахожу в ней телефон. Сажусь на пуфик.

Листаю контакты. Палец замирает над именем «Градов М.В.». Делаю глубокий вдох, касаюсь экрана.

Прикладываю телефон к уху. Долгие гудки. Раз, два, три, четыре…