Бывшая жена. Я восстану из пепла (СИ) - Наварская Тая

Уж лучше бы жили с Мишей в свое удовольствие… Я ведь почти к этому привыкла.

Еще через полтора часа в коридоре появляется усталый хирург и обрисовывает нам с Катей ситуацию. Его речь пестрит сложными медицинскими терминами, но суть сводится к одному: Мише неслабо досталось. У него сломана нога и поврежден позвоночник. Врачи делают все, что от них зависит, но прогноз по-прежнему неутешителен: возможно, Миша никогда не сможет ходить.

На этих словах Катя вскрикивает и в ужасе накрывает рот рукой. Из ее глаз вновь брызгают слезы, а плечи начинают дробно трястись. Медик окидывает девушку хмурым взглядом и сухо произносит:

— Крепитесь. Сейчас пациенту как никогда нужна ваша поддержка.

Мои глаза, в отличие от Катиных, сухи, но это вовсе не значит, что я меньше ее напугана услышанным. Слова врача прозвучали поистине жутко и придавили меня, подобно гранитной плите. В душе царят паника, сумрак и уныние. И я понятия не имею, что мы все будем делать, если бывший муж действительно останется инвалидом, прикованным к креслу…

— Спасибо вам, доктор, — выдавливаю я, поняв, что Катя сейчас не в состоянии поддерживать адекватный диалог. — Когда Миша придет в сознание и мы сможем его увидеть?

— Не раньше, чем завтра. Сейчас пациент отходит от наркоза.

— Хорошо. В таком случае мы придем завтра.

Кивнув, врач удалятся, и в коридоре повисает тишина, нарушаемая лишь Катиными истошными всхлипами.

— Успокойся, — говорю я, косо глянув на девушку. — Слезами горю не поможешь.

— Бе-бедный Миша-а-а-… — горестно завывает она. — У него нога сломана… И позвоночник… Это ведь о-очень серьезно…

— Да, серьезно, — мрачно подтверждаю я. — Но надежда всегда умирает последней. Так что соберись, Кать. Если не ради себя, то хотя бы ради него.

— Я… Я… Не могу поверить… — она приваливается к стене и, накрыв лицо руками, медленно сползает вниз. — Мы ведь с ним на Бора-Бора собирались… Уже и путевки оплатили, и перелет… Неужели отменять придется?

Я изумленно расширяю глаза, таращась на безутешную девушку. Мне ведь не померещилось, да? Она и впрямь переживает о каких-то путевках? Сейчас, когда жизнь Миши буквально висит на волоске?..

Мне такого поведения не понять, но я стараюсь переключиться с волны осуждения на волну сочувствия. В конце концов, может, у Кати просто шок. Вот она и мелет всякую чепуху про Бора-Бора…

— Катя, пожалуйста. Возьми себя в руки, — строго цежу я. — Тебе сейчас нужно поехать домой и постараться поспать. Хотя бы немного. Ты слышала, что сказал врач? Завтра к Мише уже будут пускать посетителей, и, скорее всего, ты сможешь с ним поговорить.

Но блондинка будто не слышит моих слов, напрочь растворяясь в собственном горе. Глухо выругавшись себе под нос, я раздраженно поджимаю губы, а затем решительно хватаю девицу за локоть и вздергиваю ее обратно на ноги.

— Да перестань ты реветь! — рявкаю я, чуть повышая голос. — Вызови такси и езжай домой! А утром будь в больнице как штык! Мише понадобится твое присутствие!

Катя замолкает и пораженно хлопает глазами, явно не ожидая от меня подобного поведения. А я одергиваю руку и сурово продолжаю:

— Мне больше некогда с тобой нянчиться. Я еду домой, к детям. Поэтому дальше сама.

Поворачиваюсь на каблуках, намереваясь выйти на свежий воздух и уже там вызвать такси, когда в спину прилетает жалостливое:

— Адель, а вы приедете сюда завтра?..

Сжимаю зубы. На пару мгновений прикрываю глаза, а потом как можно спокойней отвечаю:

— Не знаю. Если у меня будет такая возможность.

— Пожалуйста, приезжайте. Миша будет рад вас видеть. Я точно знаю!

Я никак не комментирую ее последнюю реплику. У меня просто нет на это сил.

Расправляю плечи и, на ходу извлекая из сумочки телефон, устремляюсь прочь из больницы.

Глава 40

Утро приходится начинать с печальных вестей.

Дождавшись, пока Леня позавтракает, я сажусь напротив и сообщаю, что его папа в больнице. Травмирующих подробностей хочется избежать, но сын уже достаточно взрослый для того, чтобы задавать правильные вопросы. И я вынуждена отвечать на них честно, ибо ложь никогда не приводит ни к чему хорошему.

Как я и ожидала, Ленька заметно сникает. Даже просит меня отвезти его к Мише в больницу, но я отвечаю, что еще слишком рано. В конце концов, я по-прежнему имею довольно смутное представление о том, в каком состоянии сейчас находится мой бывший муж. Для начала я должна разведать обстановку самостоятельно, а уже потом — вести к нему сына.

Леня относится к моим доводом с пониманием, но я вижу, какой тревогой охвачено впечатлительное детское сердце. Поэтому принимаю решение, не медля, отправиться к Мише в больницу. Пускай я ему уже давно не жена, но дети-то у нас все равно общие. А значит, я не могу просто взять и отмахнуться от его бед.

Сначала заезжаю за машиной, оставленной на офисной парковке, а потом вбиваю в навигатор адрес больницы. По дороге мне звонит Аршавский и довольно участливо интересуется, как у меня дела. Бегло описываю ему вчерашние события и обещаю перезвонить позже. Сейчас мои нервы слишком напряжены, так что поддерживать беседу получается с трудом.

Когда я подхожу к регистратуре и объявляю о своих намерениях, выясняется, что Кати в больнице еще нет. Но тем не менее медсестра без лишних вопросов провожает меня к Мише, который, по ее словам, уже находится в сознании.

Перешагивая порог палаты, я испытываю смесь страха и паники. Меня колотит крупная дрожь, а руки болезненно немеют. Но я прячу неудобные чувства в самый дальний уголок души и, нацепив на лицо маску невозмутимого спокойствия, приближаюсь к Мишиной койке.

Бывший муж выглядит плохо. Очень-очень плохо. Его лицо отекло от многочисленных ссадин и ушибов, под глазами залегли темные синяки. Торс затянут специальным медицинским корсетом, тело практически обездвижено. Сломанная нога загипсована и подвешена на специальном устройстве. В кожу воткнуто куча катетеров и трубочек, очевидно, обеспечивающих процесс подачи необходимых лекарств и обезболивающих.

Миша скашивает глаза, и его мутный взгляд фокусируется на мне. Я не знаю, понимает ли он происходящее и способен ли поддерживать диалог, поэтому решаю начать с малого:

— Миша, это я, Аделина. Ты меня узнаешь?

Обескровленные губы бывшего кривятся в неком подобии ухмылки, а затем слуха касается вполне членораздельное:

— Я ушиб спину, а не голову, Адель.

Я издаю вздох облегчения.

Ну слава богу! Значит, он, по крайней мере, в своем уме!

— Ты не на шутку нас напугал, — говорю я, вглядываясь в его измученное лицо.

— Знаю. Я и сам нехило напугался.

Потоптавшись на месте, я замечаю стоящий у стены стул и, придвинув его чуть ближе к койке, принимаю сидящее положение.

На языке крутится уйма слов, которые хочется сказать, но я не знаю, с чего начать. Не знаю, как облечь обуявшие меня чувства в какую-то понятную вербальную форму…

— Ну как ты? — выдыхаю наконец. — Очень больно?

— Пожалуй, больнее еще никогда не было.

Я морщусь. Осознание, что у лежащего напротив человека, переломаны кости, ядовитыми тисками сдавливает сердце.

— Ты помнишь, что произошло? Помнишь детали аварии?

— Смутно, — он с усилием сглатывает. — Помню, как меня вынесло на встречку… Ослепляющий свет фар… Скрежет металла… А дальше обрыв и тишина. В себя пришел уже здесь, в палате.

— Мы с Катей приезжали вчера, — считаю нужным сообщить. — Она принесла тебе вещи и документы… Но к тебе нас не пустили…

— Да, мне передали. Я не так давно очнулся от наркоза.

— Уже успел побеседовать с врачом?

— Угу, — его губы снова кривятся в невеселой усмешке. — Прогнозы, мягко говоря, нерадужные.

— Но ведь шанс на выздоровление есть? — я отказываюсь так скоро принимать поражение.

— Артем Викторович сказал, что о шансах рассуждать пока рано. Надо будет наблюдать за тем, как я восстанавливаюсь после операции, и уже потом делать какие-то выводы. Но пока все довольно паршиво: у меня поврежден спинной мозг, Адель.