Измена. Забудь обо мне (СИ) - Кир Хелен

- С тобой, сказал! Все!

- Ты там в обморок упадешь? – тоже грозно шепчет. – Я видела в роликах, как отцы падали. И потом … Потом … не могли с женами … Вообще!

- Значит, хуевые это отцы!

- Дурак!

- Док, выезжаем.

Окончательно ломаю сопротивление. Уговорами поднимаю Алёнку, подхватываю ее сумку и едва заперев квартиру, спускаюсь вниз. Укладываю на заднее сиденье, наказываю чтобы не боялась. Сейчас доедем.

Алёна покорно ложится, тихонько причитает. Я взбудораженный и немного ошалевший. У меня дочка, да? Сейчас будет. В смысле через сколько-то времени. У меня дочь! Дочь!!!

В угаре завожу тачку, еле трогаюсь, боюсь вред причинить. На повороте в зеркале мелькает знакомая машина. Не обращаю внимания, но что-то цепляет по сердцу. Еще раз поправляю обзор и замечаю, что за рулем Серый.

Тебя здесь не хватало!

40.

Не думала, что роды так больно. Дети – это прекрасно, но глаза каждый раз как у совы из Винни Пуха. Все время на выкате и хочется что-то лопотать бесконечно. Лежу, уставившись в потолок. Вся мокрая и испуганная. Успокаивает лишь присутствие Ярика.

Несмотря на нарастающую боль, морщусь от досады. Начала его так называть – Ярик. Он целый Ярище! Мне спокойнее с ним. Он такой уверенный с виду, а я растерялась. Гордеев ведет себя так, будто знает весь процесс. Прямо кремень, а не мужик.

Яр ведет медленно, но уже хочется попасть скорее в больницу. О-о-о, все только начинается. Снова начинаю паниковать с волной схватки. Дальше что будет? Сжимаю свитер на животе, скулю сквозь сжатые зубы. Помню, дочка все чувствует, она не должна волноваться. Дышу. Размеренно и глубоко.

Схватки не такие сильные, пока можно относительно пережить.

- М-м-м, – ною больше для профилактики.

Ныть ною, а все равно замечаю, как у Яра немножко подрагивают руки. От напряжения, наверное. Волнуется вдобавок, а тут я еще сопли развела. Он сильный. Он громада. Он кремень. Гордей со всем справится. Нечего беспокоиться даже если все пойдет не так.

Организм дает передышку, я начинаю успокаиваться. И через какое-то время становится стыдно. Что я истерю, м? Не умру же. Все будет хорошо. Зато дочку увижу. И вообще счастье наступает, Гордей теперь знает об отцовстве. Наладится все.

- Ай!

- Аленка, ты как?

Яр беспокойно вертится. Просовывает руку между кресел, мимолетом гладит по ногам.

- Не вертись, – наказываю строго, позабыв о дискомфорте, – за рулем же.

- На светофоре, – отрезает и все равно еще раз лезет в пространство.

С тревогой смотрит, взгляд мечущийся и беспокойный. Я же в свою очередь думаю, что ему может быть больно. Таскал меня на руках. Спина же … Ведь только приступ сняли, еле-еле до его квартиры добрались. Безответственный! Досадливо хмурюсь. Больше не позволю!

- Развернись, – пытаюсь командовать снова, – позвоночник, – мягче поясняю.

- Что ему будет, – отмахивается, не спрашивая, кладет руку на живот. – Как там? Дочка нормально?

Прекрасно. Если бы я знала. Но Яр ждет ответ.

- Наверное, хорошо, – пожимаю плечами. – Она затаилась.

- Почему? – брови летят вверх. – Почему она притаилась?

- Ярик! – приподнимаю голову. – Успокойся. Нам уже сигналят.

- Подождут! Что там? Шевелится?

- Шевелится, – сквозь зубы цежу, хотя знаю, что ребенок уже лежит в одном положении и какие тут шевеления. – Едем уже. Иначе сам роды будешь принимать.

Позади нас разрывает пространство звук многочисленных сигналов. Кажется, мы проезд загородили. Гордею все равно. Он внимательно рассматривает меня, ищет одному ему известные знаки, которые должны будут убедить его, что со мной все более-менее.

Шикаю на него, теряя терпение. Нет, ну боюсь же. Впервые рожаю, откуда знаю, как там может быть на самом деле.

Яр беспрекословно жмет на газ.

- Может хочешь чего-нибудь?

Вопрос прилетает неожиданно. Сквозь страдания прорывается неадекватный смешок.

- Например?

- Есть? Пить?

Не выдерживаю, болезненно хихикаю. Нашел время предложить. Гордей поворачивается и разводит руками, типа, поддерживаю как могу.

- Яр!

- Не ори, я не знаю, чем тебе помочь просто. Как облегчить? Как у вас там женщин бывает?

Оправдывается. Я ценю правда, но блин, можно мы уже молча немножко поедем. Молчу, вздыхаю.

- Не знаю. Первого рожаю, ничего так?

- Алёна, не злись. Волнуюсь, понимаешь?

- Из нас кто-то один волноваться должен.

- Так не бывает.

- Ты главный, вот и терпи. Ты мужчина. Я кричу, ты говоришь, что все будет хорошо.

- Все будет хорошо.

- Вот! – назидательно нудю. – А-ай! А-ай!

- Ебтвоюма-а-ать ….

Меня вжимает в спинку. Мчимся быстрее. Пытаюсь отключиться от дороги. Пережидаю время, тупо жду, когда приедем на место. Слушаю Яра, он рассказывает, что все будет нормально, что еще немного и осталось потерпеть еще крошку.

Меня беспокоит одно, почему так все быстро развивается. Я же читала, что интервал меняется с периодичностью, а у меня скорость возрастает не так как должно быть.

Яр останавливается у входа, коротко объясняет ситуацию и нас пропускают. А потом начинается суета. Меня ведут, забирают вещи, все как во сне. Сжимаю ладонь Гордея, он подхватывает под поясницу и так смотрит. В глазах печаль, тоска, беспокойство и … страх?

- Спокойно, папаш, – забирает меня персонал.

- Я спокоен, – не отрывает от меня взгляд.

- Валь, накапай ему валерьянки.

- Не нужно.

- Надо. Роды партнерские?

- Да.

- Тогда пей! О-о, папаш, на стенку не заваливаемся.

Беспокойно выворачиваюсь на каталке. Яр держится за голову и сдавленно мычит. Ему снова плохо. Коктейль лекарств и волнение оказались бомбой замедленного действия. Позабыв о себе, с тревогой зову Гордеева.

- Не заваливаюсь. Голова закружилась.

- Он таблетки принимал, – бросаюсь в объяснения. – Аккуратнее с ним, пожалуйста! Яр после операции вообще-то.

- Да нормально я! – взрывается он и все дружно замолкают.

- Проходим сюда. Папаш, переодеваемся, вот стерильное все.

Меня тоже приводят в порядок. Боже … Боже …. Что за зверские клизмы … Мужественно переношу последствия экзекуции, а потом заползаю в предродовую.

- Алёнка, – в два шага пересекает палату, – иди моя девочка, вся бледная.

- Тебе лучше? – беспокойно уточняю.

- Да, дали что-то еще. Нормально.

Шагаю к нему в объятия.

41.

В голове хлам, как на неубранном чердаке. Столько всего … О себе не думаю, о девочках волнуюсь. Таращит так сильно, что едва справляюсь. Слабость не показываю, не моё это. Надо быть незыблемым. А то Алёнка и так мечется.

Успокаиваю. Нежу и лелею. Хожу за женщиной своей, как привязанный. Я так рад, что не трогаем сейчас ничего из болючего прошлого. Не до этого.

Между только пласт настоящего ширится, пухнет, становится осязаемым и очень реальным. Алёнка то ходит, то стонет, то на кровать боком присаживается. Все делает на автомате, но без конца блюдет правильно ли. Держится за меня, как за якорь. Предлагал на руки взять, отказывается. Переживает за спину. Я за нее, она за меня. Вот такое единение.

- Не бойся, – глажу, – я с тобой.

Весь наизнанку сейчас. Растаскивает от беспомощности и бьющей под дых оглушительной нежности. Глажу по влажным волосам. Она, вздохнув, прижимается к груди. Обнимаю, покачиваю немного.

- Да не боюсь, – бормочет в шею, – страшно только.

Тщательно стираю улыбку. Такая милая, сил нет. Кроха моя, родная, беззащитная перед рождением. Никогда не думал, что все именно так. Да я и не задумывался, а сейчас распирает. Как не любить после такого еще сильнее. Девочки через жесть проходят, а мы принимаем как должное. Не, нельзя. Им больно и страшно.

Я тихо восхищаюсь своим потрепанным бойцом в широкой сорочке.

- Алёнка, сядь-ка поудобнее.

- Зачем?

- Дай волосы переплету, – разворачиваю, – все выбилось. Неудобно же.