Мера преданности - Яррос Ребекка

— Таковы правила.

— Будь вы прокляты со своими правилами! Вы стерли все, что от него осталось! Его мысли! Так нельзя, и вы это знаете!

Мама издала утробный вой. Мне тоже хотелось завыть: ее горе равнялось моему. И я повернулась к капитану Уилсону спиной, показывая, что аудиенция окончена.

Мама встала на колени возле ящиков и зарылась носом в папину песочную армейскую футболку. Она вдыхала его запах, а на выдохе выкрикивала его имя. Несмотря на комок в горле, я нашла в себе силы говорить.

— Уходите, — сказала я.

Мне не пришлось повторять.

Военные вышли на улицу и оставили нас наедине с нашим горем.

— Что тут у вас? — Эйприл спустилась по лестнице, но у меня уже не было сил на нее орать.

— Папины вещи, — ответила я, ласково приподняла маму под руки и усадила на диван.

Бабушка стала укачивать ее, как младенца. Мама прижимала к лицу футболку, пропитывая ее слезами, и судорожно рыдала. Я еще ни разу не слышала, чтобы она так плакала. Месяц назад она была слишком потрясена и просто окаменела от горя. Мне даже отчасти хотелось, чтобы она вернулась в то кататоническое состояние, только бы она не мучилась.

Я тоже достала из ящика футболку и поднесла к носу. От нее пахло отцом, дождливыми днями, совместным чтением на диване. Объятиями, разбитыми коленками и слезами из-за первой безответной любви. Запах был таким сильным, будто папа находился здесь, в этой комнате. Но это было невозможно. Он покоился в земле в двадцати минутах езды от нашего дома и больше никогда не наденет эту футболку.

Мы больше никогда не обнимемся, не посмеемся вместе, не решим воскресный кроссворд.

У меня осталась лишь эта чертова футболка, и я прекрасно понимала, почему мама кричала. Мне тоже хотелось кричать, я просто не осмеливалась, но крик рвался из груди наружу. Я вдохнула папин запах и невольно задумалась, догадались ли военные проявить учтивость и не стирать его вещи.

— И что теперь? — спросила Эйприл.

Я знала что. Видела, как мама делала так всякий раз, когда папа уезжал на войну, — и этот раз не был исключением.

— Тащи пакеты с застежками. Самые большие.

Через минуту Эйприл вернулась с гигантскими прозрачными пакетами. Скоро запах из футболок выветрится, и от папы не останется ничего.

— Нюхай вещи. Если пахнет папой, клади в мешок.

— Зачем?

Я сглотнула слезы.

— Когда тебе было два года и папа был на войне, у тебя начались ночные кошмары. Никто не знал почему, но как бы мама ни старалась, они не прекращались. — Я чуть не рассмеялась. — Боже, знала бы ты, сколько раз она мне это рассказывала. В общем, после папиного отъезда мама не успела постирать его наволочку и надела ее на твою подушку. Наволочка сохранила его запах, и ты крепко уснула. А когда запах выветрился, она достала его футболку из пакета и обернула твою подушку футболкой.

Молчаливые слезы покатились по лицу сестры.

— Ясно.

Я сжала ее руку. Словами тут было не помочь.

Пока бабуля позволяла маме выплакаться, мы с Эйприл отделили вещи, сохранившие папин запах, от тех, что постирали, продезинфицировали или никогда не надевали. Из двух ящиков набралось семь футболок с запахом.

Я взяла пакеты, отнесла наверх и сложила в мамин гардероб. Нижний ящик высокого шкафа был пуст. Раньше там хранились его футболки. Я сложила пакеты туда и закрыла ящик.

Я встала и потянулась на верхнюю полку шкафа, где папа хранил свои «сокровища», как он их называл, — наши поделки из риса, макарон и коробок из-под яиц. Там был и гипсовый отпечаток моей ладошки, который мама подарила ему на первый День отца, — он лежал возле нашей фотографии, где были изображены мы втроем. Ее мы тоже подарили на День отца, ставший для него последним.

У меня подкосились ноги, я рухнула на пол и решила дать себе десять минут и выплакала все, что накопилось. Меня сотрясали рыдания, я полностью отдалась горю. «Должно быть, это предел, — подумала я, — так больно больше уже не будет».

Как мы до этого дошли? Ведь все было хорошо, казалось, раны зажили и жизнь продолжалась. А теперь мы будто снова вернулись в самое начало, в день, когда военные оповестили нас о гибели отца. Почему из этой тьмы нет прямого пути к свету? Почему вокруг такая путаница, неопределенность и полный хаос?

Закончится ли это прежде, чем я разобьюсь на осколки и меня будет уже не починить?

Мне так хотелось, чтобы кто-нибудь обнял меня и сказал, что все будет хорошо, заверил, что моя жизнь не закончилась одновременно с папиной. Я жаждала утешения и успокоения, а еще мне хотелось на время обо всем забыть. Неужели больше некому взять на себя все заботы?

Но больше всего мне хотелось, чтобы Джош крепко обнял меня, и это тревожило меня сильнее других желаний. Впрочем, как ни пугало меня это влечение, одно я знала: оно никогда не приведет меня в эту точку. Джош никогда не станет военным и не вернется домой в гробу, обернутом в звездно-полосатый флаг.

— Эмбер? — Тонкий голосок Гаса прервал мои тягостные мысли.

Я вытерла слезы и вышла из гардеробной. Слава богу, со дня папиной смерти я начала пользоваться водостойкой тушью.

— Привет, дружок.

— Мама опять плачет.

— Да, утром прислали папины вещи. Ей сейчас тяжело.

Он медленно кивнул и протянул руку. Я взяла его за ладошку, и мы спустились в гостиную. Папины вещи были разложены аккуратными стопками, мы ждали маминых указаний.

На кофейном столике лежала его фуражка. Поборовшись с собой, я надела ее на голову Гаса. «Если он просто побудет в фуражке, то не станет военным», — подумала я. И все же мне было больно видеть его в камуфляже.

На солнце сверкнул бриллиант в бабушкином обручальном кольце. Она потеряла мужа и сына. В ее глазах блестели слезы, но она не позволяла им пролиться. Она укачивала маму, как ребенка, и будто хотела впитать часть ее боли. А я не понимала, откуда у бабушки на это силы, ведь она и так несла в себе слишком много горя.

Я села рядом с мамой. Та перестала рыдать и только тихонько всхлипывала.

— Мам, хочешь мы разберем вещи или сложим их обратно? Необязательно заниматься этим прямо сейчас.

Ее глаза скользнули по комнате и упали на ящики. И тут она впервые приняла решение, связанное с папой.

— Всю военную экипировку положите в ящики, а личные вещи оставьте. Не торопитесь, ладно?

Я вымученно улыбнулась:

— Ладно.

Мы погрузили военную и медицинскую форму в ящики, но оставили наши фотографии, папин бритвенный набор и всякие мелочи. Компьютер теперь годился разве что подпирать дверь. Я достала из ящика папину любимую книгу «Пророк» Халиля Джебрана. Он знал ее почти наизусть. Твердая обложка была местами истерта, так часто он сжимал ее в руках. Я пролистала книгу, улыбаясь знакомым строкам и испытывая щемящую боль, когда натыкалась на папины любимые.

Из книги выпали листки. Я закрыла книгу и подняла их. Запечатанные конверты с именами: Джун, Эйприл, мама, Огаст, Десембер.

— Мам? — Я показала ей письма.

Мама ахнула и протянула ко мне дрожащие руки. Я раздала всем письма. Папа умудрился прислать нам весточки даже с того света. До меня донесся звук рвущейся бумаги: все принялись читать.

Все, кроме меня.

«Если я распечатаю письмо сейчас, — решила я, — мне больше никогда не придет послание от отца». Я не могла с этим смириться.

Я сунула свое письмо в задний карман и пошла помогать Гасу.

— Я сам, — ответил он и отправился с письмом в свою комнату.

Все сидели тихо наедине с папой.

Я закончила разбирать вещи и отнесла оставшиеся в мамину комнату. Сейчас ее это не волнует, но рано или поздно она захочет узнать, куда я их положила. Один раз она уже оправилась — оправится и теперь. А пока я буду беречь ее, как этого хотел папа.

Я предупредила Сэм, что останусь дома, и переночевала, свернувшись калачиком, в своей кровати. Взошло солнце, снег опустился на землю толстым пушистым белым покрывалом.