Мое имя Морган - Китч Софи

– Боже милостивый, Игрейна! В этой войне нет твоей вины, и не тебе нести этот крест. Этот тип, наш так называемый король, этот безбожник, хищный волк… – Голос отца стал ниже, он звучал гневно, отчаянно, с хрипом вырываясь из горла. – Дражайшая моя, славная женушка, я скорее позволю ему сжечь десять Корнуоллов, чем допущу, чтобы ты хоть раз увидела его снова, не говоря уже о том, чтобы… – Он издал еще один хриплый вздох. – Ему нас не одолеть. Тинтагель не сдастся, и я тоже, клянусь тебе в этом.

В ответ матушка издала лишь всхлип, приглушенный, но пробирающий до костей и такой безнадежный, что его звук завибрировал у меня в черепе.

– Любовь моя, – отец вновь вернулся к тихому, успокаивающему тону. Перед моим мысленным взором возникла картина, как он касается матушкиной щеки ладонью надежной, сильной руки, привыкшей нести на себе сокола или сжимать меч, – останься в Тинтагеле, береги наших дочерей, и я вернусь к тебе, или пусть меня заберет дьявол.

– Пожалуйста, никогда так не шути! – воскликнула матушка, и я представила, как она торопливо перекрестилась. Но ее голос зазвучал свободнее, и отец рассмеялся в ответ, ветер подхватил отголоски его уверенности и унес в море за моей спиной, прежде чем я повернулась и убежала прочь на дрожащих ногах.

Отец снова позвал меня через несколько дней. Мы взяли Иезавель и отправились на мыс. Небо над нами полнилось светом, казалось горячим и твердым, как алмаз. Под ногами шуршала росшая пучками пожелтевшая, объеденная овцами трава. Овевавший лица теплый бриз нес запах моря.

Иезавель беспокоилась, раздраженно ероша перья на шее, резко поворачивала голову, едва услышав жужжание какого-нибудь насекомого, и косилась на меня с бо́льшим подозрением, чем обычно. Отец тихонько квохтал над ней, поглаживал зазубренные перья на груди птицы с ритмичной нежностью арфиста.

– Ей следовало бы сидеть на яйцах и ждать линьки, – объяснил он, когда мы добрались до его любимой охотничьей территории у края утеса, – но мне захотелось еще раз принести ее сюда, перед тем как…

– Перед тем как ты уедешь, – как бы невзначай подхватила я. – Потому что ты уезжаешь, а мы остаемся.

Нам еще никто не сообщил об этом, и отец бросил на меня по-птичьи острый взгляд. Может быть, он хотел солгать, начав утверждать, что это не так, или намеревался спросить, откуда мне это известно, но, должно быть, решил, что сейчас для этого не время.

– Так и есть, – сказал он, поднимая кулак, чтобы снова взглянуть на Иезавель. – Надеюсь, когда я вернусь, она уже выведет птенцов и вырастит новое оперенье.

Резким движением отец подбросил сапсаниху в воздух, и она стала подниматься – крылья рассекали воздух, как пара сверкающих лезвий, неся ее в небо. Отец следил за полетом, заслонив рукой в перчатке глаза от солнца. Достигнув пика, Иезавель стала нарезать круги, высматривая добычу. Вот она заметила что-то и начала было спускаться, но потом передумала, отклонилась в сторону и поднялась по дуге на прежнюю высоту.

– Сапсанов иначе называют перегринами, – объяснил отец. – Это значит – странники. Иезавель – та, что странствует. – Он посмотрел вниз, на меня, и нахмурился. – Ты знаешь, Морган, в чем ее самая большая сила?

– Да, – важно ответила я. – В когтях, которые крушат черепа.

Он рассказал мне это во время нашей самой первой совместной охоты: клюв у сокола острый, его надо опасаться, но никогда нельзя забывать и про когти – ибо они несут смерть.

Однако сегодня я оказалась неправа.

– Ее самая большая сила – в способности выживать, – объяснил отец. – Она в любой момент может улететь, не оглядываясь и зная, что сможет жить дальше. Ей не нужен ни я, ни сокольничий, ни приют в соколятне. И это – ее самая важная способность.

С обрыва взлетела пара скальных голубей и закружилась над сушей, под парящей сапсанихой. Держа тело так, будто она идет по канату, Иезавель посмотрела вниз, сложила крылья и, не дав нам даже времени перевести дыхание, резко ринулась вниз гладкой темной слезой на стеклянной щеке неба. А потом внезапно изящным рывком выпустила черные с золотом когти за мгновение до того, как настигнуть добычу.

Голубка была мертва прежде, чем коснулась земли; когда мы подошли к Иезавели, она укрыла свой трофей тенью распростертых крыльев. Услышав свист отца, сапсаниха самоотверженно взлетела ему на перчатку, чтобы получить награду, птенца какой-то другой птицы, принесенного в жертву ее доблести, и стала с хрустом разрывать его, прижав своими смертоносными когтями.

– Настоящая сила происходит от свободы и способности пережить все, что нас настигает. – Отец снова послал сапсаниху в небо, чтобы та нам послужила, хотя теперь я и видела, что на самом деле это мы служим ей. – Ее не держит здесь ничего, кроме того уважения, которое мы ей оказываем.

– Она каждый раз возвращается на перчатку из вежливости, а не потому, что должна, – согласилась я.

Неожиданно отец присел на корточки, и его лицо оказалось на одном уровне с моим. Лишь тогда я увидела, как он изможден: щеки ввалились от тревог, на лбу залегли глубокие морщины, которых не было прежде. Отблески серебра виднелись в волосах, тянулись нитями в глянцевитой черной шевелюре, пронизывали бородку. Он крепко взял меня за плечи.

– Ты мудрая, Морган, всегда была такой. Ты должна использовать эту мудрость, взнуздать ее, научиться владеть ею. Обещай, что сделаешь это.

Я любила отца, как только способно было любить мое крохотное детское сердечко, и потому не колебалась:

– Обещаю, отец.

– Я вернусь к тебе, – сказал он твердо, хотя его голос дрожал, как тогда в башне, во время разговора с матушкой. – Ко всем вам. Но пока я не вернулся, – он поднял к небу палец, – Иезавель твоя и только твоя. Уверен, ты поймешь, что для нее лучше всего.

Хлопнув меня по рукам чуть ниже плеч, будто я была одним из его рыцарей, он встал, и мы снова обратили лица к небесам, и отцовская ладонь лежала на моем плече, как рыцарский доспех. А сапсаниха по-прежнему поднималась все выше и выше, на головокружительную высоту, не останавливаясь, пока не превратилась в черную точку высоко над нами.

В тот же день, позже, отец уехал.

Глава 2

Крики моментально разбудили меня, не знаю, как сестры умудрялись под них спать. В моей комнате стояла почти полная тьма, лишь угольки в очаге испускали слабое пульсирующее свечение, от луны – такой яркой, когда я засыпала, – теперь остался только намек, скрытый облачной пеленой. Я соскользнула с кровати, приоткрыла дверь и выбралась в пустой коридор. Голосов больше не было, слышалась только далекая суета, но я отчетливо помнила прозвучавшие слова: «Приехал герцог; открывайте ворота».

Отец отсутствовал чуть больше трех недель и, конечно, направился прямиком к своей жене. Супружеские покои находились в южной части замка с видом на море, и самый быстрый путь туда вел по извилистой лестнице для слуг, которая была тут, неподалеку. Взбегая по ней, я хотела лишь бросить один быстрый взгляд, чтобы убедиться: отец вернулся в Тинтагель, он жив и здоров.

На последней ступеньке я помедлила, остановленная внезапным ощущением чего-то нехорошего, витавшего в воздухе, подозрительной тишиной, разлитой в верхнем коридоре: так задернутый полог отсекает кровать от всего мира. Незастекленное окно напротив было пустым и темным, за ним почти не слышался извечный рев моря. Здесь двигался только легкий туман, его прядь кралась вдоль подоконника и стелилась по стене, будто живое существо. Озадаченная, я шагнула вперед, но отшатнулась от звука приближающихся шагов.

В нескольких футах от меня я увидела фигуру и бросилась вперед. Сердце билось где-то в горле.

– Отец! – крикнула я. – Иезавель высидела трех птенчиков.

Я знала, эти слова заставят его обратить на меня внимание. Он действительно обернулся – широкие плечи чуть дрогнули, будто одежда натирала ему кожу. Может, так оно и было: путь от Димилиока по жаре и пыли неблизкий, а до этого отец неделями сражался. Невыразительные голубые глаза оглядели меня с необычной суровостью, ухмылка исказила сумрачные черты.