Врач. Измена. Точка! Это конец! - Леманн Анастасия

Я знала, что к мужу порой попадаются страшные люди, знала, насколько он честный человек, и что мы несколько раз ходили с охраной, потому что Аксенов перешёл дорогу не тем людям.

Только сейчас я и знала, и уже понимала, что всё, дело не в его работе, дело в чём-то другом, которое покруче, чем работа, и это женщина.

Осторожно захожу в спальню, Аксенов не спит. Он не видит меня, а я его прекрасно вижу. Ноги прирастают к полу. Так больно в этот момент. Больно. Я вижу, как он улыбается, с кем-то общается и улыбается. Больно? Очень. Мне очень больно...

ГЛАВА 2.2

Я не была той, кто орёт, топает ногами и бросается драться.

Да и смысл... Смысл выпрашивать любовь, когда тебя не любят...

Это самое страшное, когда ты любишь, а тебя не любят.

Либо любили, и любовь прошла. Хотя я этого никогда не понимала, как может пройти любовь... Ты же не можешь разлюбить собственного ребёнка, своих родителей, а почему муж или жена, такие близкие и родные люди, могут друг друга разлюбить. Почему...

С восемнадцати лет мы вместе. С восемнадцати лет, подумать только.

А сейчас всё изменилось. Этот год стал решающим.

– Такого не бывает, чтобы бац – и влюбился! Это годами идёт! Понимаете? Годами!

Одного психолога слушала, дорогого и жутко модного.

Очень дорогого. Злилась на себя, что я врач, высшее образование, а тут вообще неизвестно, есть ли у человека диплом или нет.

Таких инфоцыганами называли, но факт оставался фактом, народу к ней шло всё больше и больше. И, наверное, и про мужчин, и про семью она знала больше.

Больше, чем я, доктор.

Может, я и хороший доктор, но в своей семье разобраться не могла и всё больше это понимала.

Я искала в себе ответы на все вопросы и не могла найти ни одного, ни на один вопрос, ни на один. Всё с каждым днём становилось страшнее и страшнее. С каждым днём.

Всегда тяжёлый и скупой на комплименты Аксенов стал ещё тяжелее, намного. Что-то во мне умирало, а в нём уже умерло. Как бы я ни пыталась, назад я уже ничего не могла вернуть и, смотря в равнодушные пустые глаза мужа, которые становились опустошённее с каждым днём, всё больше.

ГЛАВА 2.3

Я захожу в спальню, и мне неуютно. Понимаете, это мерзкое чувство, когда жена раздевается перед мужем и ей неуютно. Ей тяжело.

Муж не смотрит на неё с восхищением, а так, как на раздражающий фактор, но тут общий ребёнок, жена всегда при нём, и вроде как-то неудобно причинить ей боль.

Сказать конкретно: вали отсюда, меня тошнит от тебя. Может, я утрирую, а может, на деле всё ещё хуже?

Молча сажусь на край кровати. Это не наша квартира, а съёмная. Здесь нет моего трюмо, зеркала, пуфика... Мажу ноги кремом, кокосовый, вкусный и очень приятный запах.

Раньше Аксенов восхищался моей фигурой, твердил, что я как девчонка молодая.

А сейчас он мельком скользит по мне взглядом, как ни по чему не значащему, и дальше утыкается в телефон.

ГЛАВА 3

– Мы будем украшать дом?

Я задаю этот вопрос и сама теряюсь. Олеся, вот зачем ты это спросила, для чего... Может, я просто устала? Детдомовские – это не отребье, как считают многие малограмотные люди. Это отдельная группа людей, сильных детей, привыкших выживать порой в нечеловеческих условиях.

Также и я жила. Мне было жаль малышей, кто из дома попадал в приют. Врагу не пожелаешь такого. Для домашнего ребёнка расти в детском доме – самый страшный ад. Особенно в том приюте, в котором росла я, особенно в тех условиях, в которых росла я... Нашу директрису Ворону и её дочь рыжую, страшную, словно Баба-яга, Василису, которая, казалось, ненавидела весь мир за своё уродство, вымещая злобу на ни в чём не повинных воспитанниках.

Что касается детей, многих было сложно так назвать. Это были не дети, а волчата.

Многие из которых из страшных семей, маргиналов и давно потерявших себя людей. А я не знала свою семью. Меня просто принесли в новогоднюю ночь, как подарок. А может, как мусор. Я тоже не знала. Только одно знала, что за благополучие и счастье Софы буду бороться, всегда буду бороться за то, чтобы дочь улыбалась и не знала, что такое боль. Всегда... Даже если больно мне, даже если мне очень больно. Очень...

Аксенов на меня странно смотрит. Как-то особенно. Вздыхает и телефон откладывает.

– Зачем? Это съёмное жильё!

Кладу баночку с кремом на прикроватную тумбочку. Он произносит это всё таким тоном, что внутри меня всё ломается. Будто я чужая, будто всё вокруг чужое.

– Когда-то мы начинали со съёмного жилья и украшали его! – тихо произношу я. – Ты забыл?

Аксенов молча смотрит на меня. Лучше бы он отвернулся, не смотрел, но он не отвернулся, а продолжал смотреть. У всех следователей тяжёлый взгляд, но дело было не в этом.

В нём была пустота. Острая холодная пустота, которая резала по живому.

– Нет, не забыл!

– В любом случае мы проведём здесь Новый год, и хотелось бы создать подобие уюта! Я гирлянды взяла, мелочи докуплю, вот ёлка...

Аксенов кашлянул, не дав мне договорить, кашлянул так, что всё сжалось внутри.

– Олесь! Следствие заходит в тупик! Если ничего не решится, у нас в новогоднюю ночь важная миссия! Ты прекрасно знаешь, что с 2015 года все сотрудники ведомства, в том числе замещающие должности высшей и главной групп, могут привлекаться спокойно в выходные и нерабочие праздничные дни! Новый год не стал исключением! Вы можете поехать домой спокойно!

В глазах темнеет. Я сорвалась с любимой работы, перевелась туда, где меня откровенно не любят, считая выскочкой, что с моими характеристиками меня тут же определили в заведующие, так как более достойных кандидатов не было.

Софка рассталась с друзьями, скучала по ним. Мы сделали всё это ради него, и он сейчас такое говорит?

– Зачем мы тогда приехали? Для чего?

Аксенов краснеет, потом бледнеет, я вижу, как его правая рука сжимается в кулак.

– Я думал, всё закончится раньше!

– А я думаю, что мы семья, хотя бы ради Софы! Ей пятнадцать! Тяжёлый возраст! На данный момент я не хочу надлома в ней! Пожалуйста! Приехали – и уедем вместе! Твоё отсутствие в новогоднюю ночь я как-то ей объясню! Завтра сама схожу к директору! Доброй ночи!

Я встаю и резко выхожу из комнаты. Из нашей спальни, которая именно и является спальней, местом, где спят. Где спят чужие друг другу люди. Полностью чужие...

ГЛАВА 3.1

Послевкусие – нехорошая вещь, когда речь идёт об отрицательном в вашей жизни. На данный момент всё в моей жизни было отрицательным, не считая того, что скоро Новый год, самый чудесный праздник на земле.

Я была как Гринч, который ненавидел этот праздник не потому, что он был злодеем, а потому, что на это были свои причины, и причины крылись в детстве.

Вся наша боль, всё наше отчаяние – это отголоски детства и прошлого. Всё идёт от семьи или из детства. Как бы мы это ни отрицали, но это правда. Всё идёт с детства.

Кофе... Я очень любила его, хоть опытный кардиолог знал, что кофе – вред, но не всегда. При гипотонии чашечка в день хорошего свежесваренного кофе просто необходима.

Это была вторая чашка и бессонная ночь. Да, сегодня во вторую смену, но нужно было пойти к директору и хотя бы решить вопрос об обучении Софы здесь до января. Смешно... Почему мы правда не уедем? Можем уехать? Она приезжает?

Мысли роем вились в моей голове, и я впервые терялась.

Терялась, что со мной, что со мной будет. Я врач, я не имела права теряться, я должна была быть сильной, но сейчас всё рушилось на глазах. Как карточный домик, на глазах рушилась вся моя жизнь, будто Гулливер, огромный и высокий, дал пинка моему маленькому домику в стране лилипутов, и всё пошло наперекосяк.

– Доброе утро! Ты что, не ложилась?

Профессиональным взглядом следака Аксенов скользит по кухонному диванчику. Я беру в руки чашку с кофе и сажусь на него. Ещё рано, Софа ещё спит, вставать ей только через час и через час ехать к директору модной суперкрутой школы, о которой она так грезит.