Дом перестаёт казаться пустым. На окнах висят занавески, на стенах — фотографии. На свадебном снимке Степан смотрит не в камеру, а на меня.
Вечерами мы сидим на веранде. Муж кладёт ладонь мне на живот.
— Толкается?
— Ещё рано.
— А слышит?
— Наверное.
Он наклоняется.
— Это отец. Я веранду закончил, комнату тоже. Осталась кроватка.
— До рождения больше семи месяцев.
— Время быстро идёт.
Но кроватку Степан не покупает. Вместо этого каждый вечер пропадает в сарае и возвращается, пахнущий свежей стружкой. Вскоре на двери появляется замок.
Однажды я приношу ему чай. Степан выходит сам и быстро прикрывает дверь.
— Можно войти?
— Нет. Там грязно и пыльно.
— Я видела грязь и пыль.
— Не заходи туда.
— Ты что-то прячешь?
— Да.
От такой честности я теряюсь.
— Что?
— Секрет.
Он целует меня и отправляет домой. На следующий день ключ висит у него на шее.
Теперь любопытство превращается почти в одержимость. Из сарая доносятся стук молотка и визг пилы. На рубашках Степана остаются опилки, на руках появляются царапины, а однажды я замечаю пятно красной краски.
Перед сном он кладёт ключ на свою тумбочку. Я жду, пока муж уснёт, и осторожно тянусь через него. Степан мгновенно перехватывает мою руку.
— Даже не думай.
— Я хотела воды.
— Вода с твоей стороны.
— Не доверяешь мне?
— Доверяю. Просто ещё не закончил.
Утром ключа уже нет.
После завтрака Степан уезжает. Развешивая бельё, я замечаю, что дверь сарая приоткрыта. Наверное, впервые забыл запереть.
Я долго стою посреди двора с мокрой наволочкой в руках. Потом подхожу ближе. Из щели пахнет сосной и лаком.
— Только одним глазком, — шепчу я.
Дверь скрипит. В полумраке видны заваленный стружкой верстак, доски и что-то большое под старым брезентом.
Я делаю шаг внутрь.
— Дарья.
Вздрагиваю и оборачиваюсь. Степан стоит в нескольких метрах от сарая.
— Ты забыл закрыть. Я только хотела…
Он выводит меня наружу и запирает дверь.
— Я просил не заходить.
— А я хочу знать, что ты скрываешь.
— Скоро узнаешь.
— Когда?
— Когда будет готово.
— Хотя бы намекни.
Вместо ответа Степан долго целует меня, затем касается лбом моего лба.
— Обещай, что больше не полезешь.
— Ничего не обещаю.
Из-за двери неожиданно доносится глухой стук.
Мы оба замираем. Я медленно поворачиваюсь к сараю, а Степан крепче сжимает мою ладонь.
— Там кто-то есть? — шепчу я.
Он не отвечает.
И впервые за всё время муж выглядит так, будто я подобралась к тайне слишком близко.
Глава 26. Живность
Из-за запертой двери снова доносится стук, а следом тихое поскуливание.
Я поворачиваюсь к Степану.
— Это не кроватка.
Он вздыхает и достаёт ключ.
— Не кроватка.
— Там собака?
— Почти.
Степан отпирает дверь и велит мне ждать, но я проскальзываю под его рукой. В сарае пахнет стружкой, лаком и тёплой шерстью. Возле верстака стоит деревянный ящик, из которого торчат два больших уха.
На край ложатся мохнатые лапы. Передо мной появляется чёрно-рыжий щенок с серьёзной мордой. Увидев меня, он взвизгивает, переваливается через край и падает мне на колени.
— Стёпа, он чудесный!
— Осторожно. Кусается.
Щенок тут же хватает меня за рукав.
— Он знакомится.
— Вчера так познакомился с моим сапогом. Шнурка больше нет.
Я поднимаю малыша. Он тяжёлый, тёплый и пахнет молоком.
— Откуда он?
— У егеря овчарка ощенилась. Хорошая рабочая собака.
— Как его зовут?
— Никак. Тебя ждал.
Щенок устраивает морду у меня на плече и тяжело вздыхает, будто наконец оказался дома.
— Пусть будет Гром.
— Почему?
— Вырастет большим и грозным.
Гром икает. Степан хмыкает:
— Очень грозным.
Я глажу мягкие уши и замечаю накрытый брезентом предмет.
— Значит, ты прятал щенка?
— Не только.
Степан стягивает брезент. Под ним стоит колыбель.
Я перестаю дышать.
Она сделана из светлого дерева. На боковинах вырезаны звёзды, на спинках — веточки с листьями. Над изголовьем закреплена дуга для полога. На одной из спинок два слова:
«Нашему чуду».
Я касаюсь букв.
— Ты сам?
— Сам.
Теперь я понимаю, откуда опилки в его волосах, царапины на ладонях и красная краска. На одной звезде действительно виднеется крошечный алый лучик.
— Поэтому не пускал?
— Хотел закончить. Ещё маслом покрыть надо. И здесь неровно.
Он проводит пальцем по краю.
— Всё идеально.
Я представляю, как здесь будет спать наш ребёнок, как маленькие пальцы сожмутся в кулачки, а Степан станет проверять его дыхание каждые пять минут. Глаза наполняются слезами.
— Ты чего? — сразу спрашивает он.
— Радуюсь.
Степан обнимает меня со спины, кладёт ладони на почти незаметный живот. Гром, решив, что его забыли, вцепляется в его штанину.
— Вот зараза.
— Не ругай ребёнка.
— Какого из двух?
Я смеюсь сквозь слёзы.
— Спасибо.
— Рано благодаришь.
Во дворе раздаётся рёв грузовика. Следом мычит корова.
— Мне послышалось?
Корова мычит снова. Гром пугается собственного лая и прячется за моими ногами.
— Степан, почему у нас во дворе корова?
— Потому что ребёнок будет.
Я выхожу из сарая и замираю. У ворот стоит грузовик с прицепом. Внутри переминается рыжая корова с белым пятном на лбу, рядом толкаются две козы, а в клетках возмущённо кудахчут куры.
На шум уже собираются соседи.
— Зачем нам столько?
— Молоко будет своё. Яйца тоже.
— А козы?
— Козье молоко полезное.
— Кто их будет доить?
— Научимся.
Отец открывает борт. Степан берёт корову за верёвку и хлопает по шее:
— Давай, Зорька. Приехали.
Одна коза пытается ухватить отца за рукав.
— Эта будет Зина, — решаю я.
Стоящая у калитки тётя Зина поджимает губы:
— Нечего приличных людей с козами сравнивать.
Коза тут же тянется к её платку.
— Видите? Даже платок такой же хочет.
Соседки хохочут. Вторую козу мы называем Лидой.
Зорька важно спускается во двор и начинает жевать. Козы бросаются в разные стороны, а Гром мечется между ними, не понимая, кого охранять. Куры кричат так, будто их привезли на казнь.
— У нас даже хлева нет.
— Уже есть.
Старая постройка за сараем, где недавно лежали ржавые детали, теперь отремонтирована. Внутри устроены стойла и кормушки.
— Когда ты всё успел?
— Пока ты была в школе.
Отец хлопает его по плечу:
— По ночам работал. Мужики решили, что ты его домой не пускаешь.
— Я готовился, — невозмутимо отвечает Степан.
К вечеру тихий двор превращается в настоящее хозяйство. Зорька осваивает стойло, козы проверяют засовы, петух устраивается на крыше, а Гром падает в таз и отряхивается возле меня.
Утром нас будят мычание, лай и металлический грохот.
Мы выбегаем во двор. Зина каким-то образом выбралась из хлева. На голове у неё висит ведро, а Гром носится вокруг и лает.
— Тихо! — рявкает Степан.
Замолкают все. Даже петух.
Степан освобождает козу и проверяет засов.
— Сама открыла? — спрашиваю я.
— Помогли.
Он смотрит на Грома. Щенок невинно наклоняет голову.
После завтрака Степан вручает мне ведро.
— Доить будешь.
— Кого?
— Зорьку.
Мы с коровой смотрим друг на друга. Ни одна из нас не выглядит готовой.
Степан показывает, как правильно доить. Первые струи звонко ударяют о дно ведра.
— Ничего сложного.
На его месте я осторожно касаюсь тёплого вымени. Получается не сразу, но наконец в ведро попадает тонкая струйка.
— Получилось!
Я отпускаю вымя, и Зорька бьёт меня хвостом по лицу.
Степан отворачивается, но его плечи трясутся.
