И вот теперь та самая секьюрити, которую я оплачивал, идет на меня! Слышу тяжелые шаги, поскрипывание кожаных курток.
— Это шутка такая? — спрашиваю с вытянутым лицом. — Отец, ты меня сейчас в наручники закуешь и отправишь исполнять супружеский долг?
— Если надо, и отправлю! — рычит он.
Лицо у него багровое, вены на шее вздулись, дышит тяжело. Никогда такого не видел.
И тут случается удивительное.
Половина родственников по мужской части, включая моих братьев и кузенов поднимается и окружает меня плотным кольцом. Чувствую, как чьи-то крепкие руки ложатся мне на плечи, слышу знакомые голоса:
— Не лезь к Арнаку, дядя Артур.
— Не смей трогать племянника.
— Арнак, мы с тобой.
И эта стена из родных людей медленно ведет меня к выходу. Да так слаженно, что секьюрити только глазами хлопают. Ведь на драку с гостями никто разрешения не давал.
Отец орет что-то, но его никто не слушает. Слышу, как стулья скрипят, отодвигаясь.
— Ты сейчас сильно неправ, — выдает отцу дядя Рубен, оборачиваясь на ходу.
Выхожу с братьями на улицу, обалдевший от всего случившегося.
Прохладный вечерний воздух бьет в лицо, пахнет дождем и весенней свежестью. Такой контраст после спертой атмосферы ресторана.
— Никогда отца таким не видел, — говорю братьям, расстегивая воротник рубашки. — Всегда такой спокойный, тихий…
И тут вдруг мой старший брат Вазген выдает:
— Вы реально как с луны свалились. Ни разу не видели, какой он шизик? Я на своей шкуре понял, какой он двуличный гад, еще в детстве, когда он меня ремнем… Арнак, Ашот, вас-то не били, а вот меня… Я поэтому с ним работать не стал, хотя он звал много раз. Понимал, что двуличный змей, пусть заглотится своей фирмой.
Смотрю на него и понимаю, что действительно ничего не знал о своей семье. Все эти годы жил в каком-то розовом мире, где думал, что мы все дружные, любящие друг друга. А на самом деле…
Все-таки сколько тайных темных комнат скрывается порой в человеческих душах.
Глава 35. День выписки
Маргарита
Я купаю малышку в крошечной раковине. Руки дрожат от волнения. Вода теплая, но я все равно боюсь, что она простудится. А еще, что неловко ее возьму и сделаю больно.
Все-таки какая она крошечная, моя Миленочка.
Дочка хнычет, морщит личико, ей явно не нравится, что я распеленала ее, нарушила покой, а теперь вообще непонятно что делаю. Наверняка она думает именно так. И я шепчу ей ласковые слова на испанском — так привычнее стало за эти месяцы.
Милена сразу затихает, когда я заворачиваю ее в мягкую пеленку, и на секунду мне кажется, что она улыбается. Хотя врачи говорят, что в таком возрасте это просто рефлекс.
Рефлекс, шмефлекс, какая разница? Моя дочка мне улыбается — все, что нужно знать.
Эта улыбка заставляет меня млеть от любви к маленькой крохе.
Несу дочку из ванной обратно в палату.
Мамин конверт действительно красивый — кремовое кружево, нежные атласные ленточки.
«Будет на выписке как принцесса», — сказала мама, когда принесла его вчера.
Но пока я кутаю в него дочку, в горле встает комок.
Для кого эта красота? Для фотографии в семейном альбоме, которую будет смотреть только мама? Ну еще Гильермо, наверное. И я.
И все.
Больше в нашей семье никого нет и не предвидится.
Переодеваюсь в свое любимое синее платье — то самое, про которое Арнак когда-то говорил, что я в нем похожа на испанскую мадонну. Глупо, конечно, но другого красивого свободного наряда у меня нет. Я не очень-то тратилась на одежду, пока ходила беременной. Зачем, если все это потом не пригодилось бы?
Причесываюсь, крашу губы светло-розовой помадой, хотя понимаю абсурдность этого — кому я хочу понравиться?
Впрочем, даже если никакой папа нас на выписке не встречает, это же не значит, что мама не должна о себе заботиться, верно?
Смотрю на свое отражение в маленьком зеркальце и думаю о том, что будет дальше. Одинокая мать с младенцем в чужой стране.
Никому не нужная, кроме собственной матери.
Ух…
Арнак до сих пор молчит. Уже три дня как.
Я же не требовала от него ничего. Не просила денег, не угрожала испортить его счастье. Просто отправила фото. Думала, он все-таки хотел бы знать.
А в ответ что?
Он моей матери позвонил. Даже не мне, а ей…
«Почему она раньше не сказала? — кричал он в трубку. — У нее язык отнялся? Или в вашей Испании у всех приезжих забирают телефоны? Отрезают языки? Что она от меня ждет сейчас? Что я вот так сорвусь к ней?»
Естественно, никуда он не сорвался.
А я ведь ни в коем случае не просила его бросить невесту, бежать ко мне. Просто хотела, чтобы он знал.
Я усиленно делала вид, что меня совсем не трогает рассказ матери про тот телефонный разговор с Арнаком, но постепенно с величайшей осторожностью вытягивала из нее все новые и новые детали. И каждый раз сердце будто скальпелем резали, так было больно слышать о пренебрежении ко мне и ребенку со стороны любимого человека.
Да, да, именно в роддоме я поняла, что ни на минуту не переставала его любить.
Иначе разве было бы мне так больно?
Повторюсь, я ни на что не надеялась, отправляя Арнаку то фото.
Но все-таки, когда ты сообщаешь бывшему мужу, что родила от него ребенка, ждешь не яростного возмущения… А хотя бы вежливого интереса.
Однако получила я лишь резкий всплеск агрессии по телефону и тишину. Глухую, равнодушную тишину.
Я беру дочку на руки, и она открывает глазки — такие темные, почти черные. Точь-в-точь как у ее отца, до чего похожа! Сердце снова болезненно сжимается.
Неужели так будет каждый раз, когда я буду на нее смотреть? Или привыкну?
— Ну что, принцесса моя, — шепчу ей, поправляя кружевной уголок конверта. — Идем знакомиться с миром. Только мы с тобой, больше никого нам не нужно.
Медсестра помогает мне с сумкой, мы идем по коридору больницы.
Слышу гул собственных шагов, он отдается звоном в ушах.
Сердце бьется так же гулко и сильно.
Выхожу в светлую просторную комнату для выписки, где меня должны встречать мама с Гильермо.
И они там, машут мне, улыбаются.
Вот только я их даже не замечаю поначалу, ведь сбоку от них чуть поодаль стоит Арнак.
Вижу его и деревенею, глохну и, кажется, немею.
Я сильно не ожидала…
Его плечи напряжены, будто каменные. Лицо соответствующее — ни одной эмоции, только глаза горят каким-то странным огнем.
Он смотрит на меня, потом на конверт с ребенком в моих руках, и только тогда я вижу проблески чего-то человеческого в его глазах.
Часть 3. Почти семья
Глава 36. Новоиспеченный папа
Арнак
Я стою в комнате выписки, жду Риту, которая, по словам ее матери, должна вот-вот выйти, и меня трясет.
Не дрожат руки — нет, меня трясет изнутри, как будто где-то в районе желудка началось натуральное землетрясение и расползается по всему телу.
Комната большая, с высокими потолками и панорамными окнами. Диваны расставлены полукругом, на стенах какие-то картины с младенцами. Здесь пытались создать уют, но получилось казенно. Пахнет цветами и больничной стерильностью одновременно.
Мать Риты, Анна Владимировна, нервничает рядом со мной.
Поправляет светлые волосы, переминается с ноги на ногу, бросает на меня косые взгляды. Гильермо тоже не в себе — крутит в руках телефон, смотрит в окно. Но их волнение — это детский лепет по сравнению с тем, что испытываю я.
Я за эти три дня себя живьем съел.
Буквально.
Сначала рвался в Испанию, как на пожар. Билеты, самолет, такси — все на автомате. Хорошо хоть, с визой проблем не возникло. А потом, когда очутился в городе, понял, что не знаю даже, где она лежит. В каком роддоме. Черт, я не знал ничего!
Пришлось снова звонить ее матери. И вот тут началось веселье…
