— Один раз смог.
— Знаю. Мне этого раза на сотню жизней вперед хватило. Ты моя, слышишь? Только ты моя. И всё. Единственная. Неповторимая. Что бы ни было. Даже если ты скажешь мне, что никогда… я всё равно твой.
— А если не скажу?
Надюшка спит счастливая в новой кроватке, во сне улыбается.
А мы сидим рядом, прямо на полу, на пушистом ковре.
— Лёля…
Смотрю на него, и вспоминаю свой сон.
Как в огне он горит. Как я смотрю на это и умираю от боли.
Не хочу больше умирать.
Жить хочу.
Жить и любить.
И будь что будет.
Поэтому я тянусь к нему сама.
Обнимаю, прижимаюсь к его телу, сильному телу, которое я так хорошо знаю и помню. Каждую клеточку, каждую мышцу, каждый мускул…
— Лёля…
— Поцелуй меня, генерал, поцелуй… как раньше…
— Лёлька…
И он целует. Жадно. Голодно так. А у меня слезы на глазах.
Мой он.
Мой!
Весь мой!
И мне плевать на прошлое, на всё плевать.
Мы заслужили быть счастливыми.
И он, и я.
И пусть он оступился, да, пусть… пусть предал. Это тоже бывает.
И это тоже надо пройти.
И Господь любит и прощает не только праведников, но и грешников. А если уж Бог прощает, то как могу я не простить…
Люблю его. Сильно люблю.
И мне так хорошо!
Отрываюсь от его губ и смеюсь тихонько…
— Ты что?
— Это от счастья…
— Ласточка моя… Любимая моя… Моя…
— Тут малышка же…
— Он спит…
— Проснется…
— Не проснется, ты же покормила? И потом, кровать закрыта, она не увидит…
Уговаривает меня. А сам уже раздевает.
— Или, хочешь, пойдем в мою спальню.
— Нет, не хочу никуда идти, здесь хочу, скорее…Тебя хочу…
И мы любим друг друга прямо на полу, на ковре.
Остро, одержимо, страстно, сладко…
Очень быстро, потому что так скучали наши тела!
И наши души…
И потом сразу…
— Подожди ты… без защиты… Опять…
— Думаешь, второй раз в ту же воронку снаряд?
— Матвей, смотри…
— Я смотрю. Парня мне еще родишь.
— Сумасшедший.
— Люблю тебя просто очень сильно, слышишь?
— Чувствую… Так сразу? Так бывает?
— С тобой у меня всё бывает. Всё. Любимая моя, единственная моя.
Любимая, единственная, родная, нежная, ласточка, счастье мое, любовь моя…
Он шепчет, а я таю.
Слушаю.
Верю…
Люблю.
Сгораю вместе с ним и воскресаю…
Сгораю.
Нет! Стоп, я должна…
— Матвей, сон…
— Сейчас, малышка, сейчас… потом, потом твой сон, всё потом. Сейчас хочу тебя. Любить хочу. За все эти годы… Не налюблюсь, наверное, никогда. Любимая моя. Лёля… Лёлечка… Лёлюшка моя…
Это правда очень долго.
Очень нежно.
Потом снова быстро, одержимо, как в первый раз, ненасытно, до боли.
И уже потом, когда мы лежим потные, горячие, счастливые, он спрашивает:
— Что за сон-то был, Лёль?
Сон был страшный, такой страшный, что я прижимаюсь к нему, оторваться не могу, сердце как сумасшедшее колотится.
Опять вижу его в огне!
Да как же? Он же горел уже, неужели мало?
Не хочу опять.
Не отдам его. Никому не отдам!
Ни девицам алчным малолетним, ни костлявой, ни черту, ни дьяволу. Никому.
Рассказываю сон, Матвей хмурится, слушает внимательно.
Он мне верит.
Всегда верил.
И знал, что если я говорю — надо послушать.
— Говоришь, восьмое число там было?
— Восьмое.
— И кабинет помнишь?
— Смутно. Вроде низкий этаж, портрет президента. Пресс-папье малахитовое.
— Малахитовое, говоришь… Так… Сейчас… Надю можно будет оставить?
— Как? С кем?
— С надежным человеком.
— Ее же кормить?
— Ну, часа за три управимся? Не хочу ее тащить никуда.
— Я не знаю… Что за человек надежный?
— Маруся, ты видела ее…
Маруся… Вспоминаю трогательную девочку, которая меня просила любить генерала.
— Наверное, можно, молоко я сцежу, и прикорм есть.
— Хорошо, Маруське как раз полезно.
— Полезно?
— Угу, замуж выскочила и малыша ждет, вроде второй месяц пока только.
— Хорошо.
— Хорошо будет, когда у их папки контракт закончится и он вернется. А еще лучше, когда всё там закончится и вернутся все. С победой.
— Вернутся, обязательно.
Утром мы заходим в кабинет Зимина. И я сразу головой качаю.
— Нет, Матвей, не здесь.
Надюшка с Марусей, а мы на служебной генеральской машине едем в закрытое место.
Зимин слушает мой рассказ.
— Да уж… Везет тебе, Сафонов. И всем нам. Значит, говорите, портрет и малахитовый набор на столе? Пойдемте.
Мы выходим, недолго петляем по коридорам, Зимин останавливается перед одной из дверей, открывает, я захожу, и сразу по глазам бьет вспышка — как будто взрыв, и я понимаю, что это должно быть здесь.
— Да. Это… это…
— Спокойно, Ольга Викторовна. Мы теперь знаем место и время. Только…
— Что?
— Только непонятно, откуда это узнали те, кто готовит это… Мероприятие. Что ж… Теперь нам всем надо крепко подумать. И молчать. Для всех — ничего не изменилось. Как там в кино было?
— Время и место операции изменить нельзя, товарищ генерал, — мрачно произносит мой Матвей.
— Верно, товарищ генерал. Значит, будем думать. А вы… езжайте домой, к малышке вашей. Отдыхайте. И… Может, вечером к нам? Эвелина моя как раз хотела сделать пельмени, вот и повод. С малышкой приходите, соседи же.
— Хорошо, Олег, будем стараться.
Вечером мы действительно идем в гости к Зиминым, а Марусю с собой берем, а там уже собирается целый набор генералов.
— Как флеш-рояль — шутит Маруся.
— Нет, флеш-рояль — это разные карты, от туза до десятки, а тут одни тузы. Это каре, — отвечает ей Матвей.
Зимин, Фролов, Булатов, Миронов и мой Матвей. Больше чем каре.
— А Сафонов у нас, получается, джокер. Никто ведь не знает, что у него жена — Ванга.
— Я не Ванга, — смущаюсь, не очень довольна сравнением, — но мои сны…
— Сбываются, мы знаем, Ольга. Не только твой Матвей был там в две тысячи восьмом.
Мужчины уходят в кабинет хозяина дома. Мы собираемся в гостиной.
С детьми все: и Эва Зимина, и Лена Фролова, и Геля Булатова, у Лидушки близнецы. Опытом делимся и между собой, и с Марусей.
Потом ко мне подсаживается Лида, обнимаемся.
— Я рада за тебя.
— Рада?
— Светишься вся. Оль, скажи… всё же хорошо у вас? А то… Мой Халк говорит, на Матвея смотреть страшно, почернел весь.
— Ничего, теперь краснеть будет.
— Краснеть?
— Ну да, теперь же все ваши его будут стебать бессонными ночами.
— А они будут, ночи бессонные? — спрашивает Лида.
— Да куда ж от них денешься!
Мы смеемся, я смахиваю слезу. Это от счастья.
Теперь бы еще сделать так, чтобы мой сон… чтобы он не сбылся.
Но это уже не в моих руках.
На календаре восьмое.
С утра сердце не на месте.
Матвей собирается на службу.
— Не ходи, останься дома, прошу.
— Не могу, Лёль. Я вернусь. Не бойся. Вот… сделаем всё как надо, поймаем этих мразей, и я вернусь.
Он не солгал.
Он возвращается.
Они все возвращаются, когда их очень, очень ждешь.
Поэтому… надо ждать, девочки, ждать и верить.
“Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,
— Просто ты умела ждать,
Как никто другой”...
Эпилог
— Что еще сказать? Даже и не знаю, слова все сказаны, и пожелания тоже, только вот… Пью я это вино, и почему-то оно горькое, да? Горько мне, дорогие молодожены, ох как горько!
— Горько!
— Горько, горько!
Я смотрю, как поднимается смущенная невеста, а мой сын, наш сын бережно ее обнимает, притягивая и целует.
А гости дружно начинают считать, и мы с Матвеем тоже.
— Раз, два, три, четыре.
Матвей тоже меня обнимает, притягивает, шепчет на ухо:
— Помнишь, не так давно и нам вот так кричали.
