Проходит примерно час. Замечаю, что дышит Матвей тяжело.
— Домой пора. Ты… ты бы вызвал машину.
— Машину?
— В санаторий.
Он мрачнеет.
— Я думал тебе помочь, искупать, спать уложить.
— Ты устал.
— Я не устал, Лёль.
— Я вижу, еле на ногах стоишь, сейчас сама Сан Санычу наберу.
— Не надо. Я уеду. Только…
— Что?
— Разрешишь мне вернуться? Завтра?
— Я не буду запрещать видеть дочь, Матвей. Да и другие дети, уверена, захотят тебя увидеть. И матери твоей сообщить надо, она же считает, что ты в Москве, Вика ей звонила.
— Я знаю… Лёль…
— У нас с утра массаж, товарищ генерал, так что… отдыхайте.
— Хорошо. Давай я хоть с коляской тебе в подъезде помогу.
— Не стоит, я справлюсь.
— Лёль, я не совсем уж инвалид, правда.
— Уже не совсем, Матвей. Но в твоем случае уже и еще очень близко, понимаешь? Тебе активности такие пока не на пользу. Давай ты встанешь на ноги получше. А там уже будем смотреть, что и как.
— Есть, товарищ генерал.
Усмехается он, а я вспоминаю, как раньше я отвечала, что я не товарищ генерал, а товарищ жена генерала.
Теперь так ответить я не могу.
— Вызывай машину, я подожду.
— Ты устала уже, иди домой, я один постою.
Пожимаю плечами.
— Я подожду лучше. Мне так спокойнее.
— Боишься, что меня украдут, Лёль?
Он шутит и тут же становится серьезным, поняв, что шутка не в масть.
— Извини.
— Маруся эта ваша такая забавная. — Почему-то вспоминаю. — Я думала, она в тебя влюблена.
— Неужели? С чего бы это? Молоденькая, красивая…
И снова он закусывает губу, ухмыляется, головой качая.
— Знаешь, я раньше думал, вот будут у меня генеральские погоны, буду я взрослым, седым, умудренным опытом. Будет всё в жизни стабильно. Правильно. Семья. Армия. Ты… Я понимаю, что ты меня не простишь, Лёль… Но если бы ты знала, как я сам себя не прощаю! Если бы знала…
Мне нечего ответить.
Он сам всё понимает.
Я молчу.
Подъезжает служебная машина из санатория. Из нее внезапно выходит сам Богданов, главный врач госпиталя, тот самый, что был на консилиуме.
— Сафонов! Ну ты даешь, конечно, товарищ генерал.
— Да я помаленьку, Богдан Александрович.
— Помаленьку! Молодец! Я только, понимаешь, отвернулся, а ты… И куда только персонал санатория смотрит. — Он смеется, смотрит на меня.
А я даже улыбнуться не могу.
Мне не до смеха.
Не до улыбок.
Я снова в статусе брошенной жены.
Преданной.
Прощаюсь сухо. Захожу в подъезд. Коляску с трудом поднимаю, руки не слушаются, по щекам слезы.
Я ведь могла сказать ему — останься. И он бы остался. С радостью, с удовольствием.
Счастлив бы был, что остается!
И был бы у меня снова муж — генерал.
И дом — полная чаша.
И любовь.
И всё как раньше.
Только…
Только я всё время боялась бы того, что однажды он опять скажет мне…
— Оль, я хочу развод.
Глава 35
Люблю золотую осень. Кружащиеся листья. Голубое небо, которое кажется таким низким, но при этом таким глубоким. Летающую в воздухе паутинку. Аромат прелой травы. Тыквы, которые, кажется, повсюду. Антоновку, которую вкусно есть с солью. Так меня когда-то научил Матвей.
Матвей.
Он уехал.
Вылечился, встал на ноги, с глазами еще не всё было до конца хорошо, пришлось заказывать специальные очки даже. Но доктора сказали, что даже в его возрасте это еще поправимо.
Его вызвали в министерство.
Он хотел, чтобы я поехала с ним.
— Куда?
— В Москву, Лёль…
— Что я там не видела?
— Лёль, ну… ты пойми, для малышки это перспективы.
— Когда у тебя были старшие дети и тебе предлагали преподавать в Академии, ты отказался. А ведь это тоже были перспективы.
Он промолчал. Губы поджал.
— Извини.
— Обращайся.
— Если меня опять отправят туда…
— Матвей, это твоя жизнь. Твоя работа.
— А ты моя…
Он осекся. Его кто? Бывшая жена? Мать его детей? Да, это верно, но…
Но я всего лишь мать детей.
Ей и останусь.
— Скажи, что я тебе нужен. Скажи, что ты… через три года, пять, десять…
— Матвей, ты же знаешь, что я не могу ничего тебе сказать.
— Лёля…
— Я не хочу врать ни тебе, ни себе, Матвей. Себе в меньшей степени.
— Я понял. Просто знай, что я тебя люблю.
И снова мне нечего сказать.
Люблю…
— Что ж ты так мужика мучаешь? Да что ты жилы-то из него тянешь? Ох, Ольга, какая же ты… — Нателла приехала в гости в сентябре. Матвей еще был в санатории.
— Да, вот такая.
— Он же… Он же не живет, понимаешь? Он дышит тобой! А ты…
— А я нет, понимаешь?
— Врешь ты всё! Сама извелась! Небось, ревешь в подушку! Молодая же баба! Тебе мужик нужен. Секс! В нашем возрасте… Это дети сопливые двадцатилетние думают, что после сорока секса нет, а после сорока секс только начинается! Ты знаешь, мой… Ревнивый стал! Я ж это… почти закрутила с одним майором. Представляешь? Он меня на пятнадцать лет моложе! Он на меня смотрел как на богиню! Что творил!
— Нателла, уволь… не хочу…
— Ладно тебе! Мы, милфы, в самой поре сейчас! На нас знаешь какой спрос! Или… Или ты знаешь, Лёль? Ох…
Я усмехнулась.
Мне ли не знать!
Как будто вокруг меня майоры не вьются. Еще как. Только… в санатории-то они ж почти все “холостые”, в кавычках. И не понимают, что след от кольца массажистка не только видит, но и чувствует.
А причиной семейных скандалов и адюльтеров я точно не хочу становиться. Да и вообще.
Смотреть ни на кого не могу.
Не надо мне это.
Не надо и всё!
И Матвея тоже не надо.
Не могу я.
Точка.
Не хочу.
Тема закрыта.
Уехал он в октябре. В самом начале.
Бабье лето пришло рано и радовало нас долго.
Словно пыталось нам что-то сказать.
Что-то важное.
Может, то, что жить надо сегодняшним днем, здесь и сейчас? Не тратить время на пустяки и глупости?
Эти слова мне говорит мать Матвея.
Она приезжает, когда он еще тут, последние дни. Всё еще надеется убедить меня поехать с ним.
— Лёль… ты позволишь маме прийти? Она хотела увидеть Надю.
— Да, конечно. Скажи когда, я что-нибудь приготовлю, она любила наши пельмени.
Любила, да, критиковала вечно, но трескала так, что за ушами трещало.
— Можем вместе приготовить, как раньше, — говорит он тихо.
— Не стоит, — спокойно отвечаю я.
Постоянно думаю — что, если он сорвется? Не выдержит? Заорет на меня, скажет, что невозможно так жить? И что?
Значит, пусть живет по-другому, а меня всё устраивает.
Его никто не держит.
Но Матвей не кричит.
Терпит.
Смотрит…
Его мать приезжает. Прощения просит. Мне, если честно, до ее прощения как… Плевать мне, в общем. Но я слушаю.
— И его прости. Мучается ведь.
Усмехаюсь, конечно, страдает, как же…
— Пойми, Ольга, время идет. Сколько его осталось? Думай. Он один раз чуть не ушел. Насовсем. А если опять? Потом ведь будешь локти кусать. Не трать время зря. Люби, пока любится.
Хочу ответить — мои локти, захочу и искусаю, а про любовь…
Поздно про нее.
Поздно.
Хотя бывают моменты — хоть волком вой.
Наверное, я давно бы не выдержала, если бы не те болезненные воспоминания.
И сны.
Мне снова стали сниться сны.
Только не вещие.
Сны о прошлом.
Сны о том, как мой муж меня предает.
И его смеющаяся красавица Алина.
Ее, кстати, всё-таки посадили за мошенничество! Жена того майора постаралась. Молодец. Защищала свою семью, свое счастье.
Мать Алины, Катерина Семёновна тоже сидит. Проворовалась в магазине, куда устроилась работать. Решила, что так кредиты закроет. А закрыли ее. Квартиру, которую им Матвей сдуру оставил, они тоже профукали.
Довольная Нателла удовлетворенно резюмировала — бог, он всё видит!
