— Да где там, на меня! Рассказывай, генерал. Твоя копия, я просто ксероксом поработала. Сделала себе такой вот подарочек.
— Лёля…
Руки у меня зудят, так хочется кроху взять, подержать, но я понимаю, что малышка может испугаться.
— Сядь пока, я ее покормлю, потом дам, а то сейчас может взреветь, как истребитель на взлете.
— Она? Такая маленькая? Взреветь?
— А то ты не помнишь, как у нас Викуся орала на весь гарнизон, как командирша прибежала, полицию собиралась вызывать, думала, мы дите бьем.
— А дите просто соску уронило и к папе на ручки хотело. Помню.
Конечно помню.
Всё помню.
Сейчас еще более отчетливо, потому что, пока лежал я бревном — вся жизнь перед глазами проплыла. Каждый день, кажется, вспоминал тогда, в голове прокручивал. Каждый год жизни. Все самые главные моменты.
Лёля садится на диван, устраивает на своих руках дочку, расстегивает кофточку, а у меня внутри всё сводит.
Это не просто банальное мужское желание. Нет.
Это другое.
Почти сакральное.
Божественное.
Желание видеть, как твой женщина кормит твое дитя.
Желание быть рядом.
Постоянно.
Если бы я мог!
Смотрю на них, на моих девочек, и понимаю — я смогу.
Черт возьми, я смогу! И я никуда не уйду теперь.
Никуда не денусь из их жизни. Сделаю всё, чтобы остаться рядом навсегда.
Малышка с таким упорством сосет молоко, немного бровки хмурит, сначала очень сосредоточена, потом, видимо утолив первый голод, начинает отвлекаться, косится на меня и даже ручку ко мне тянет.
И я тянусь, даю ей палец, который она тут же хватает, выпускает сосок, смеется, потом снова возвращается к еде.
Это так удивительно — наблюдать за ней, понимать, что этому крохотному человечку ты дал жизнь! И готов свою жизнь отдать за нее.
Девочка моя, моя малышка!
Как я хочу видеть ее каждый день! Носить на руках, укачивать, гулять с ней, купать… Я же всё это помогал делать с нашими старшими. Старался, несмотря на насыщенные армейские будни!
И теперь тоже готов.
Вот только…
Готова ли Лёля впустить меня в этот их маленький, но такой счастливый мир!
Кормление окончено, Лёля поднимает Надю, держит ее вертикально, я знаю, что это необходимо, у меня руки чешутся, так хочется ее взять. Но я почему-то боюсь просить.
— Хочешь? — жена предлагает сама, протягивая мне нашу дочь.
— Я… осторожно.
— Лучше сядь вот сюда. — Лёля двигается, пуская меня. — Вот так.
Надюшка улыбается, рассматривает меня, потом срыгивает — Лёля успевает положить пеленку, вытирает дочке ротик. Она так близко сейчас, моя жена, моя женщина. Я чувствую ее аромат, жар кожи.
Действую на инстинктах, одной рукой держу крепко дочь, второй — обнимаю и притягиваю к себе жену.
Ничего не говорю, молчим. Лёля не вырывается, но я вижу, как меняется ее взгляд. В нем растерянность.
— Лёля…
— С ней бы погулять выйти, она сегодня на улице мало была, Тамара только ненадолго выходила.
— Пойдем, погуляем.
— Тебе нельзя еще много ходить.
— Я справлюсь, нужно же заниматься.
— Давай только вокруг дома.
— Хорошо. Помочь тебе?
— Подержи ее, я переоденусь.
— Да, конечно.
Лёля уходит в соседнюю комнату, я остаюсь с малышкой. Она разглядывает меня, смеется, потом тянется к игрушкам, которые лежат на диване, беру какую-то из них, с висюльками, начинаем играть, минут через десять выходит Лёля, посвежевшая, улыбающаяся, в красивом спортивном костюме, идеальном для прогулки.
— Ты, может, чаю хочешь, Матвей? Перекусить?
— Я не голоден, пойдем?
— Да, хорошо, давай мне ее.
— Не тяжелая она для тебя, ты вон какая…Тоненькая…
— Какая? Такая же как и была, — усмехается Лёля.
— А сколько ей? Я даже не спросил. Три месяца? Четыре? Когда она родилась?
Лёля как-то странно на меня смотрит, потом отворачивается, говорит тихо, еле слышно, но я понимаю. И осознание бьет наотмашь.
— Двадцать пятого, Матвей. В тот самый день, когда тебя…
Делаю шаг, сгребая в объятия их обеих. Понимаю.
Я ведь должен был умереть. По всем канонам должен. Но что-то пошло не так, и я выжил.
Вот что пошло не так! Они! Это они меня спасли. Они не дали мне уйти. Они перед высшими силами за меня заступились. Вымолили жизнь для меня. Дочка вымолила своим появлением на свет.
— Лёля… Лёлька… как же я тебя люблю…
Глава 34
Любит…
Я знаю.
Только…
Горечь разливается внутри.
Что же это за любовь такая, когда…
— Не надо, Матвей…
Тихо говорю, еле слышно.
Не надо.
Не могу.
Больно очень.
Смотрю на него и… Нет сил.
Думала, смогу. Думала, справлюсь.
Ведь я же всё для него делала!
С того момента, как услышала на празднике про слепого парализованного, который Лёлю зовет!
Всё для него!
Почему?
Потому что любила?
Люблю?
Не могу.
Смотрю на него, а перед глазами его девица, мне в лицо смеющаяся, его мать, гарнизонные кумушки, которые всю нашу жизнь на молекулы и атомы разложили.
И я.
Та, которая была уверена в своем мужчине, в его любви, в своей семье.
Которая жила, думая, что за стеной. За каменной. За мужем. Именно за!
Под надежной охраной его любви.
А вот она любовь… Рассыпалась. Как лепестки засохших роз осыпаются вниз унылыми, желтыми монетками.
— Лёля… Лёлечка…
— Не надо… — выдыхаю, чувствуя, как всё сжимается внутри. Как подкатывает к горлу, глаза наполняются слезами.
Не хочу плакать.
При нем не хочу.
И не буду.
Отстраняюсь, голову встряхивая, смеюсь.
— Пошли гулять, генерал, дите ждет!
Меняю настроение.
Меняю ритм.
Не надо.
Не надо ко мне с нежностями.
Не надо думать, что я так просто всё простила и забыла. Нет, генерал, нет.
Извини.
Я тебя на ноги поставила. Воскресила, можно сказать, а дальше…
Дальше давай сам.
Рули своей жизнью.
С малышкой видеться я разрешу.
Даже запишу отцом, если захочет.
Пока-то у меня в свидетельстве прочерк стоит.
Нет отца у нас. Нет.
Молчит Сафонов.
Понимает. Да.
Пусть понимает.
Выходим на улицу. Матвей так на коляску смотрит.
— На, вези. Только аккуратно.
— Я аккуратно, Лёль, я же помню, как надо.
— Я не об этом. Ты сам аккуратно. Тебе кажется, что ты герой, на ноги встал и побежал, а тут дело такое.
— Я стараюсь, Лёль…
— Давай палочку. Коляска будет как опора. Вокруг дома пойдем, еще можно в сквер, тут рядом, там дорога прямая.
— Давай в сквер, как скажешь, Лёля.
Это его “Лёля” каждый раз ножом по сердцу.
Я ведь очень хорошо помню то его ледяное — Оля…
Когда развод просил.
Стоп, нет. Не буду вспоминать.
Не хочу.
Идем молча. Надюшка сначала немного капризничает, но Матвею удается ее быстро укачать.
— Помнишь, как у нас Вика не засыпала?
— И ты катал ее на машине, потому что по-другому она не спала… Конечно помню.
Ему пришлось тогда больше месяца колесить по полночи по городку, иначе дочь вообще не засыпала.
— Потом днем меня вырубало, один раз на построении стоя уснул. Начальник штаба что-то спрашивает, а я храплю…
Мы смеемся, хотя тогда было не смешно от слова совсем.
Повезло, что командир полка у Матвея тогда был тоже молодой отец, дал ему трое суток отгула, типа увольнения, сказал — иди проспись нормально.
Он днем спал, а ночью всё равно возить! Узнали об этом сослуживцы, решили дежурство установить. Неделю у нас были разные водители.
А потом Вика как-то раз — и стала спать сама.
Просто вырубилась в автолюльке, не успели мы ее вынести. Поставили люльку у открытого балкона, она полночи там продрыхла, а мы… мы лежали обнявшись, целовались, ласкали друг друга… изголодавшиеся за это время. Нет бы спать!
Воспоминания не остановить, одно цепляет другое, потом третье, пятое, десятое… С детьми так всегда, тебе кажется, ты уже все истории перебрала, а он говорит — а ты помнишь? И вспоминается что-то новое.
