— Встану, Лёля, я встану. Я теперь что угодно сделаю.
— Зачем? Ну, всё и так нормально разрешилось. Полиция начеку, я…
— Лёля, может, пригласишь на чашку чая, просто, по старой памяти?
Голос у Матвея хриплый, словно сорванный. Но в нем столько надежды…
Надежды…
Сан Саныч хмыкает куда-то в сторону.
— Ну вы тут… это… а я… мне в госпиталь, там совещание, и… Машину я потом за тобой отправлю тогда, да?
— Подожди, Сан Саныч, мне еще пока дама не ответила.
— А… ну да… ну да…
— На чашку чая, значит? Ну, что ж… пойдем. Зайдем. На чашку чая.
Вздыхаю судорожно, чувствую, как начинают трястись руки. Пальцы в замок складываю. — Тебе помочь? Ты… ты понимаешь, куда идти?
— Если возьмешь под руку, в обиде не буду. Пока еще… шатает.
Шатает!
Меня возмущает его ответ.
Его шатает!
А если он упадет? Я же не удержу! А если… да мало ли что? Вчера еще был лежачий! Или не был? Или они тоже против меня задружились? Тайны какие-то себе придумали?
Головой качаю, беру Матвея под руку.
— Ну, пойдем, раз такое дело.
Медленно двигаемся в сторону моего подъезда.
Санин не уезжает, ждет.
— Всё нормально, Лёль? Я вроде как напросился.
— Напросился, да.
— Может, тебе неудобно? Или ты не одна? — В голосе столько эмоций, они тихие, скрытые, но считываются на раз.
— Нормально, говорю же. И я одна.
— Совсем одна?
— Не совсем.
— Значит… кто-то есть всё-таки?
— А как же, товарищ генерал? Такие женщины, как я, на дороге не валяются.
— Я знаю… — совсем хрипит, словно в горле ком.
— Ну, если знаешь, чего спрашиваешь? Сватать только мне никого не надо, Сафонов, сваха из тебя такая себе.
— Не буду. Если только…
— Что?
— Ничего.
Заходим в подъезд, в лифт. Пространство такое мизерное, когда он рядом. И дышать трудно. Легкие горят огнем от его аромата, такого знакомого и такого нового.
У квартиры застываю. Ключи достаю, приглашаю в прихожую. Он заходит и почти сразу приваливается к стене, дышит тяжело.
— Сейчас… дай мне минуту.
— Доигрался? Зачем встал? Вскочил! Месяцы работы — всё насмарку.
— Нет я… со мной нормально всё, я уже неделю хожу, Лёль, просто… она же здесь?
— Кто?
— Дочь…
— Здесь. У соседки…
— Но ты же… ты же покажешь мне ее?
— А если нет? Не заслужил, товарищ генерал.
Он медленно поднимает руку, снимает очки, и я вижу его глаза. Такие родные глаза, по которым скучала! Без которых, кажется, не жила.
— Я заслужу, Лёль… заслужу…
Глава 33
Сафонов
Заслужу…
Сказать это легко.
А сделать…
Особенно после всего. После того, как видел боль в ее глазах. После того, как видел ее разочарование.
Но самым страшным было даже не это.
Страшнее всего была пустота.
Когда она смотрела на меня, а в глазах — ничего.
Я стал никем. Ничем. Пустым местом.
Я для нее умер.
Помню, как Миронов тогда на меня вызверился. Мол, совсем ты, Матвей, охренел? Такую женщину променял на…
Резал меня на куски своими словами. А больнее всего ударил, когда свой разговор пересказал с моей Лёлей. Она ему сказала, что я умер. Для нее умер.
Вот так.
И я с этим жил.
Понимал, что она во всем права!
Чертовски права.
Умер я.
Тот настоящий. Который любил и был верен.
Умер.
И воскрес.
Воскрес, когда, лежа почти в забытьи, мечтая о смерти, я почувствовал ее рядом. А еще… еще в тот момент, когда думал, что мне конец, когда горел у машины, я слышал детский плач. И почему-то знал, что это плач ее ребенка. Нашего ребенка.
Я не знал тогда, родила ли она уже или нет. Знал только, что на сносях, что должна вот-вот. Думал еще, что доделаю это дело в столице и рвану к ней. На коленях буду стоять. Умолять даже не о прощении. О том, чтобы позволила мне быть рядом. Позволила ребенка воспитать.
Моего ребенка.
Пусть даже тогда я не совсем уверен был, что мой. То есть я думал так — даже если не мой малыш — для меня нет разницы. Если это ее — значит, мой!
И вот теперь я здесь.
С ней.
Рядом.
Живой.
Другой.
Воскресший.
Любящий.
Смотрю в ее глаза.
Жду…
— Лёля…
— Сейчас. Ты… снимай обувь, проходи в комнату. Да, руки помой только сначала с мылом. Я сейчас вернусь.
— Ты куда?
— К соседке. Там… Дочка у нее. Только спит, наверное.
Лёля вышла, словно сбежала.
А я чувствовал, как голова кружится. Как в висках пульсирует.
И стоять еще так долго не привык, и ходить. А тут еще…
Ее квартира.
Квартира, где пахнет ею. Моей Лёлей. Она всегда умела создавать уют. Настоящий дом. Где угодно.
Помню, как-то мне дали путевку в санаторий, на всю семью, аттракцион неслыханной щедрости от командования на тот момент, потому что в те времена было туговато, а я как раз из горячей точки вернулся, тот самый памятный две тысячи восьмой год.
Приехали в санаторий, нас поселили в домик. Боже, домик был, ну… как сказать… убитый еще в прошлом веке. Я репу почесал, хотел пойти ругаться, Лёля остановила, сказала, идите погуляйте пару часиков. Когда мы вернулись, в домике было чисто, висели новые шторы, белье было свежим, чистым, на столе скатерть. Вика тогда сказала: наша мама — волшебница. Лёля сияла от счастья, потому что ей удалось сделать нам хорошо. Я потом спросил — откуда. Она плечами пожала — офицерская жена из любой дыры может сделать дворец.
Она и делала. Для меня. Для нас.
Чтобы я приходил в теплый, уютный дом, где меня ждал горячий, вкусный ужин, счастливые дети, любящая жена.
Недостоин.
Пульсирует в голове.
Ты ее недостоин, генерал.
Ты должен дать ей свободу, жизнь…
Реально познакомить ее с генералом Соболем — настоящий мужик, не чета мне. И тоже со своей драмой.
Иногда мне кажется, что мужики в моем окружении в последнее время все как заколдованные. Все с драмой. Но все счастье находят.
Вон какое Халку обломилось! Как его Лида весь Генштаб на ноги подняла, всё Министерство обороны! Таран! Торпеда! Тополь, с ядерной, ударной боеголовкой.
А у Зимина какая жена красавица! И тоже боевая.
И у Фрола, и у Булатова.
Осталось нам еще Зверева пристроить и Соболя.
Ну, еще медицину.
Богданов тоже один. Только он сейчас как раз отправляется туда, откуда я вернулся. Новые полевые госпиталя инспектировать. Создавать грамотные команды военврачей. Это Богдан умеет.
Слышу шум в коридоре.
Руки я давно помыл, у окна стою, смотрю вдаль, на кромку леса.
Дом подмосковный сын категорически брать отказывается, а вот Лёле бы туда с малышкой — хорошо.
Поворачиваюсь и вижу ее, стоящую в дверях.
И глаза застилает поволокой.
Она как мадонна с младенцем, моя Лёля.
Невозможно красивая.
Такая… нереальная.
Она светится вся. Словно нимб над головой.
Сглатываю ком в горле, моргаю, прогоняя непрошеную слезу.
Говорят, что мужчины не плачут, но иногда… Иногда нам, мужикам, не грех и поплакать.
— Знакомься, Надюша, это… это твой папа.
Лёля говорит тихо, голос у нее дрожит.
Но эти ее слова для меня сейчас громче любой артиллерийской канонады.
Папа!
Это твой папа!
Она… она сказала!
Сама!
Делаю шаг, второй, замираю на расстоянии вытянутой руки. Во все глаза смотрю на малышку, насмотреться не могу. Такая… такая моя!
И она тоже смотрит. Сначала чуть насупленно, удивленно, строго так. Словно сканирует. Проверяет в базе — свой-чужой.
А потом…
Потом вдруг так широко улыбается! Беззубо! Счастливо! И даже подсмеивается как будто, а потом, застеснявшись, прячет личико у мамы на груди, и снова на меня косится с улыбкой.
Такая красивая!
Такая живая, славная, девчушка!
Надежда…
— На… на тебя похожа… — говорю, не слыша своего голоса.
