Видеть…
Боже… Про зрение моего генерала я забыла спросить. Он был в повязке, собственно, на моих сеансах массажа в последнее время он в повязке.
А вдруг он не только встал и пошел, пусть с трудом, пусть с опорой, но пошел, вдруг он еще и видеть начал?
Надо это уточнить. Узнать.
Обязательно.
Надя отваливается от груди, чуть приоткрыв ротик. Засыпает.
Я всё равно держу ее столбиком, поглаживаю по животику, жду, когда срыгнет.
После укладываю в переноску и опять иду к соседке.
— Ох, смотри, Лёль… — качает головой Тамара, когда я объясняю, куда намылилась.
— Да я смотрю… хочется узнать, не придумали ли эти змеи чего такого… Не хочу, чтобы навредили Матвею.
— О себе думай, о ребенке. У генерала твоего защитников — всё министерство! А ты одна.
— Да уж…
Я не чувствую себя одинокой и беззащитной, но всё же…
Набираю Нателлу, пока спускаюсь по лестнице, игнорируя лифт.
— Расскажи, что там у этих…
— О, дорогая, да тут цирк с конями! Молодуха ваша гадалкой заделалась. Карты таро. Ты в курсе? Сейчас, оказывается, куда ни плюнь, все гадают. Так вот, пришла к ней одна тут у нас, майорша. Хорошая баба, только дура дурой. Захотела узнать, когда ее майору подполковника дадут. А наша краля, твоя то есть, стала выяснять, что за майор такой.
Слушаю бывшую соседу и ушам своим не верю. Оказывается, Алина задумала увести майора из семьи. Ну и стала она жене втирать, через карты, мол, это не твой мужчина, ты должна его оставить, иначе умрешь, и дети твои умрут. Майорша — ну, реально, видимо, не великого ума — собрала манатки и свалила от майора к маме, детей увезла. Бедный майор не при делах, что случилось? Почему ушла жена? А тут красавица Алина нарисовалась, не сотрешь, мол, давай, касатик, погадаю. и нагадала она ему, что она, дескать, его судьба!
— А майорша узнала, всё поняла, ну, люди добрые помогли, объяснили.
Понимаю, что “люди добрые” — это моя Нателла.
— Ну и, ничтоже сумняшеся, подала она на Алину в суд. Короче, ей реально срок грозит.
— Срок? — Это меня удивляет. — Погоди, а откуда тогда коллекторы?
— О, тут тоже история. Мамаша ее, еще когда они с генералом типа брак оформили, ты ж понимаешь, там всё было фиктивно, так вот, мамаша набрала микрозаймов и кредитов, надеялась, что зятек всё оплатит.
— Так он… он ведь им квартиру оставил?
— Так ее уже за долги-то и забрали! И этого мало, представляешь? На широкую ногу тут жили, красавицы. Теперь имущество арестовано. Вопрос, что этой звезде от тебя надо? Ты бы одна-то к ней навстречу не ходила, Лёль…
Да, одной мне ходить явно не стоило, потому что в кафе Алина как раз не одна, с ней три здоровых бугая.
Глава 32
Я стою у витрины кафе, наблюдая, как группа захвата вламывается внутрь, пакует бандитов, которые даже сопротивления почти не оказывают.
Алину тоже выводят.
Она видит меня, бросается ко мне, ревет. Ее тоже собираются везти в отделение на допрос.
— Тетя Лёля, я не виновата, я не хотела, правда, это не я их навела сюда, на вас.
Не я навела! Знает, как это называется. Ой, дура…
Головой качаю. Жалко мне ее? По большому счету нет. Человек всё-таки должен отвечать за свои поступки.
— Тетя Лёля… помогите! Скажите, что я не виновата!
— Алин, за всё надо платить, понимаешь? И я сейчас не кредиты имею в виду. Вам с мамой хотелось богатства? Поэтому твой отец уехал туда, куда уехал, да? Думали, будете получать хорошие деньги, а не сложилось. Поэтому надо было найти мужичка побогаче.
— Да, а что в этом такого? Все хотят жить хорошо, богато, сыто! Что в этом преступного?
— То, что ты решила забрать чужое, понимаешь? Чужое.
— Я не хотела! Ваш Матвей, он сам! Сам ко мне полез! Сам! Вот этими своими руками! Козел старый, лапал меня, ртом своим слюнявил.
Раз! Рука сама поднимается, и эта зараза получает по морде.
— Сука ты. Какая же ты сука.
— А вы? Вы? Сами вы кто?
— Ольга Викторовна, уводить? — спрашивает полицейский, стоящий в дверях кафе.
— Да.
— Попробуйте меня посадить! Я… я тогда на вас в суд подам, и на вашего мужа, за… за то, что он ко мне сам на работе приставал, сам… А вы… вы дура набитая! Дура! Потому что вы сами его выгнали, ясно?
Полицейский спокойно берет ее за локоть, держит с силой, уводит, она пытается вырываться, кричит:
— Ты сама его выгнала! Сама его мне отдала! Сама виновата!
Я не слушаю.
Вздыхаю, делаю шаг к кафе.
Да уж…
Хорошо, что я действительно не додумалась потащиться к Алине одна!
Набрала Санина, он тут же сориентировался, позвонил начальнику гарнизона, тот поднял городские власти, полицию.
Молодец Нателла, тоже мне мозг на место поставила. Да я вроде и не собиралась подставляться.
Хватит.
Наворотила глупостей уже.
Ведь Алина-то права.
Я сама его выгнала.
Сама и виновата?
Наверное.
Не знаю.
Мне кажется, если бы я тогда поступила иначе, то не смогла бы жить. Простила бы его? Допустим, простила.
Но внутри меня всё время жило бы это чувство, ощущение предательства. Мысль о том, что мне предпочли другую, что рядом со мной думали о другой.
Пусть это была ошибка.
Пусть это был соблазн.
Пусть бес попутал, да…
Но ведь он поддался этому?
Сколько мужчин поддается соблазну? Многие.
Увы, очень многие.
Но ведь многие и держатся, да?
Не падают.
Не предают.
Не унижают себя в первую очередь. Свои чувства, когда-то такие сильные, настоящие.
Сколько есть мужчин, которые остались в браке с той самой, первой, единственной?
Я представляю такого мужчину.
Зрелого. Мудрого. Сильного.
Что с этим мужчиной не так? Неужели не хочется ему молодого тела? Новой страсти? Огня? Чего-то незнакомого?
Возможно, и хочется.
Но он знает цену СВОИМ чувствам!
Это он много лет назад выбрал себе женщину. Спутницу. Пару.
Он отвечает за свой выбор.
Своей честью.
Своим сердцем.
Разумом.
Вспоминаю, как давно, еще в молодости, наверное в самом первом нашем гарнизоне, мы чествовали пару одного из командиров полка, они с женой на тот момент были вместе тридцать лет.
Тогда шутили, что его армия не пускает в запас потому, что слишком жене верен, значит, верен и Родине.
Кто-то спросил его — неужели ему за всё это время ни разу не хотелось? И сейчас не хочется?
Он в свои пятьдесят мужик был видный, харизматичный.
Так вот он тогда смеялся и говорил — дураки вы, молодые. Цените ту, что с вами. В горе и в радости. Женщина как вино, или коньяк, с годами только лучше становится, если ее правильно хранить. Она не превратится в уксус, она станет еще благороднее, еще слаще.
А еще он так говорил — ну, двадцатилетнюю я уже пробовал, тридцатилетнюю тоже, а вот пятидесятилетняя у меня в первый раз, и это офигеть как ярко и страстно.
Жаль, что мой Матвей в свое время не вспомнил слова этого полковника.
Жаль.
Полицейский подходит ко мне. Нужно подписать протокол. Пробегаю глазами, подписываю, отдаю папку, поворачиваюсь, чтобы пойти к дому, и в этот момент вижу, как открывается дверь служебного “Патриота”. До боли знакомая фигура показывается.
Высокий, крепкий в плечах, с палочкой, в черных очках.
Матвей?
Но… как?
Он ведь только-только встал?
Ему нельзя! И он… Он же не видит!
Или…
Санин выпрыгивает следом, поддерживает, Матвей чуть дергается, сбрасывая руку доктора, идет ко мне, целенаправленно, безошибочно.
Неужели реально видит?
— Лёля… как ты?
— Матвей… зачем ты встал? Зачем ты… Это… это опасно…
— Нормально всё, Ольга Викторовна, ваш пациент в прекрасной форме, на ноги встал, воля к жизни и к победе есть, — смеется Сан Саныч.
— Вы… вы просто с ума сошли, — говорю обоим, и я действительно именно так и думаю! — Зачем эти подвиги? Чтобы он завтра снова слег и больше не встал?
