Но он смотрит на меня так, что внутри все опять сбивается.
Будто сам уже понял, что переборщил со своей игрой в прокурора и теперь решил сделать шаг назад.
– Интересное предложение, – произношу я, уже не скрывая улыбки. – И с чего же оно мне поступило?
Он чуть щурится, смотрит на меня, а потом усмехается.
И я, сама не замечая, уже ухмыляюсь в ответ. Потому что ну правда. Вот это все, на что хватило нашего мистера проверяющего? Час делового лица, час вопросов по делу, два захода с подколами и в итоге – «поехали выпьем кофе». Даже смешно.
Я-то уже успела напридумывать себе, что он сейчас еще полчаса будет сидеть с этой папкой, мучить меня подписями, а потом уйдет весь такой недоступный и важный.
А он, оказывается, тоже человек. И, судя по взгляду, человек, который сам уже задолбался делать вид, будто между нами ничего нет.
– Ладно, Беркевич, хватит, – он говорит. – Реально пойдем выпьем. Голова уже пухнет.
И вот только после этих слов я окончательно понимаю, что согласилась.
Согласилась.
И вместо того, чтобы испугаться или одернуть себя, я, черт побери, рада.
Очень даже рада.
Я прохожу обратно по кабинета, блокирую компьютер, беру сумку и в этот момент чувствую почти детское удовольствие от того, что с утра все-таки нарядилась.
Я Рада, что на мне эти брюки, эта блузка, эти каблуки.
Господи.
Куда меня несет.
Он поднимается со стула, забирает свою папку, потом, будто передумав, оставляет ее на моем столе. Улыбается. И от этой улыбки у меня внутри опять все переворачивается. Потому что вот сейчас он уже совсем не похож на того зануду, который утром в дверях спросил про ошибки.
И я с каким-то странным, почти победным удовольствием думаю: ну вот. Наконец-то. Перестал строить из себя этого своего жука-нетакусю, или как там сейчас модно говорить?
А то сидел тут весь такой «я не я, работа не моя, вы мне вообще безразличны, Алла Беркевич». Ага. Конечно.
Мы выходим из кабинета вместе, и вот тут мне становится по-настоящему не по себе.
Потому что одно дело — соглашаться внутри кабинета, за закрытой дверью, где только мы и документы.
А другое… идти рядом с ним по коридору.
По нашему, мать его, коридору.
Там, где каждый второй смотрит.
Там, где каждый третий знает, что у нас проверка из прокуратуры. Там, где каждая живая душа, если увидит меня рядом с этим красавчиком в форме, сразу придумает себе десять версий, двадцать сплетен и тридцать подробностей.
Мы идем, и на нас смотрят.
Просто смотрят.
Ничего не говорят. Никто не свистит. Никто не ухмыляется. Никто не лезет с вопросами.
Но мне уже кажется, что все все знают.
Абсолютно все.
Что вот сейчас мы идем, а у меня на лбу крупными буквами написано: «Ночи провожу с прокурором». Что каждый, кто поднимает на нас глаза, видит не просто коллегу и проверяющего, а мою маленькую, идиотскую, сладкую шалость. И от этого внутри поднимается странная смесь. Стыд и одновременно такое легкое пархание в груди, что хоть смейся.
Я иду рядом с ним, стараюсь держать лицо, но сама чувствую, как уголки губ все время пытаются поползти вверх. И чем сильнее я это замечаю, тем сильнее сама над собой внутренне ржу.
Стыдоба.
Мы выходим на улицу, и только там я чуть выдыхаю.
И тут я вижу его машину.
Большой внедорожник.
Дорогой.
Из тех, которые не просто ездят, а как будто молча сообщают всем вокруг: у меня все хорошо, спасибо, можете не переживать.
Один из последних годов выпуска, это даже мне видно, хотя я в них не сильно разбираюсь. Чистый, ухоженный, солидный. Явно на Мойке был не так давно. Еще бы, этот павлин же тот еще педант.
Ну и денег стоит как половина моего годового запаса нервных клеток.
Я невольно приподнимаю бровь.
«И так у нас прокуратура живет?» – мелькает в голове.
Ну-ну.
Интересно.
Он обходит машину, открывает мне дверь, и вот тут я вообще на секунду теряюсь. Потому что ну… это уже прям слишком.
И я, зараза такая, улыбаюсь.
Сажусь.
И тут же понимаю, что внутри салона пахнет…
Пирожками.
Я аж зависаю.
Серьезно.
Не дорогим одеколоном. Не кожей и не машиной. Не кофе и не сигаретами. А пирожками…
Печеными…
С картошкой…
У меня даже лицо, наверное, становится такое, что хоть сейчас фотографируй.
Я медленно втягиваю носом этот запах и окончательно выпадаю из образа строгой, язвительной, недоступной женщины. Потому что, господи, это же пирожки?
С картошкой и жареным луком.
– Нормально… – бормочу я себе под нос и невольно улыбаюсь.
Потому что вот это уже совсем не укладывается у меня в голове.
Я люблю чебуреки, жирные, горячие, с соком, чтобы руки потом вытирать нечем было.
А он, значит, пирожки. С картошкой. И, судя по запаху и по пакету на заднем сиденье из пекарни, магазинные.
Это сразу рушит картинку его «холености».
Мистер сбодушка теперь будет. Хи-хи.
Я-то уже успела внутри нарисовать себе, что он такой весь правильный, вылизанный, холодный, любит дорогой кофе, молчит, смотрит свысока и живет по расписанию.
А не.
Господи, Алла.
Успокойся.
Он садится за руль, заводит, и мы едем к ближайшей кофейне.
Не разговариваем почти. И вот это молчание меня сначала выбивает. Потому что в переписке он болтал так, что я еле успевала отвечать. В кабинете задавал вопросы, спорил, поддевал.
А сейчас прям… тишина, неловкая до ужаса.
Мы оба, кажется, сами не до конца понимаем, что вообще сейчас делаем.
Или только я задаюсь таким вопросом.
Ведь если я сама уже хожу по клубам и езжу пить кофе с другими мужчинами, чем я отличаюсь от Андрея?
Глава 47
Алла
Я смотрю в окно, пока машина плавно катится обратно к тому самому дому, и внутри у меня до сих пор неприятно скребет от собственной последней мысли.
Если я сама уже хожу по клубам и езжу пить кофе с другими мужчинами, чем я отличаюсь от Андрея?
Вот только разница все-таки есть. И я это знаю. Знаю, черт возьми.
Я никого не тащу в свою постель, не вру в глаза, да и не прихожу домой с чужим запахом на рубашке и тупыми отмазками.
Я просто… запуталась. Запуталась так, что самой противно. Потому что еще недавно я смотрела на прокурора как на очередного проверяющего прокурора, которого спустили к нам сверху, чтобы тот ходил с важной мордой, искал косяки и строил из себя пуп земли.
А сейчас я сижу в его машине уже второй раз за день, после кофе, после этих дурацких улыбок, и ловлю себя на том, что мне рядом с ним… интересно. Смешно. Легко.
И от этого меня саму же начинает подташнивать. Потому что, господи, Алла Беркевич, ты взрослая баба, подполковник, криминалист, а ведешь себя так, будто тебе снова двадцать и ты нашла себе приключение на жопу в коридоре между кабинетами.
Телефон снова коротко вибрирует, сообщение по делу. Я быстро открываю, скольжу глазами по тексту и, не теряя ни секунды, хватаю сумку, которая лежит у ног.
– Они еще на адресе. Соседей дорабатывают.
– Уже едем, — отвечает ЗавьяловН
Я стягиваю волосы в хвост, резинка неприятно цепляет пару прядей, и я раздраженно дергаю сильнее. Сверху накидываю пиджак, поправляю ворот блузки, перекидываю ремешок сумки через плечо, хотя сижу в машине и до выхода еще пара минут. Дурацкая привычка. Как будто если привести себя в рабочий вид до конца, то и в голове все тоже встанет по местам.
А в голове, между прочим, полная вакханалия. Потому что я, вместо того чтобы думать только о деле, опять замечаю его.
То, как он держит руль одной рукой и как заранее считывает поток. Как спокойно перестраивается.
Нет. Этот ведет так, будто у него и тут все под контролем.
И это, зараза, тоже ему идет.
Я скольжу взглядом по его профилю и мысленно тут же даю себе по рукам.
Нос с легкой горбинкой. Я ведь еще в кабинете заметила, но там это мелькнуло, а сейчас, в машине, сбоку, стало видно лучше. Не глянцевый красавчик, да и не слащавый.
