Этот был как выставочный образец из пластмассы.
Как будто здесь не жили, а играли в хорошую жизнь. И от этого у меня внутри опять неприятно дернулось.
Слишком уж часто за красивыми фасадами оказывалась такая гниль, что потом отмываться приходилось месяцами.
И не только от крови, в данном случае.
Мы шли из комнаты в комнату, уже не спеша.
Первый ажиотаж прошел, ребята работали по своим точкам, кто-то фотографировал, кто-то снимал мелочи, кто-то перепроверял, а мы с Завьяловым, как два самых умных идиота, снова кружили по этому дому, будто сам дом сейчас возьмет и признается сразу во всем, чтобы мы не тратили время.
Я трогала взглядом детали, привычно отмечала несостыковки, а он шел рядом, иногда молчал, иногда что-то комментировал.
И вот это было, пожалуй, самым странным за весь день – мне с ним было легко молчать.
Не надо было заполнять паузы.
И это после Андрея вообще ощущалось как что-то из области фантастики. Потому что дома у нас давно уже даже тишина была не тишиной, а каким-то тупейшим раздражением.
Каждый молчит, но внутри у обоих уже скандал. Рвать и метать охото.
– Любишь такие дома? – спросил он вдруг, остановившись у полки с дурацкой фарфоровой птицей.
– Ненавижу, – честно ответила я.
– Даже так?
– Угу. Они все одинаковые. Красивые, дорогие, правильные тут такие типо живут, аристократы. А потом открываешь дверь спальни или кухни – и там либо изменены, либо кредиты, либо еще хлеще, все вместе, скандал на скандале и куча незаконного.
Он тихо ухмыльнулся, глянул на меня искоса и пошел дальше.
– Очень жизнеутверждающе.
– Я стараюсь.
Мы прошли в гостиную, потом в кабинет, потом на кухню.
Я машинально заглядывала в ящики, отмечала, что лежит не там, где должно, где что-то трогали, где что-то пытались вернуть на место слишком быстро.
Завьялов тоже не стоял столбом. И вот это меня снова царапнуло. Он не изображал большого начальника. Не ходил с важным лицом, не тыкал пальцем в очевидное, не мешался под ногами.
Он реально смотрел. Думал. Замечал. И чем дольше я это видела, тем сильнее меня это бесило.
Потому что мне нравилось. А мне не надо, чтобы нравилось.
– У тебя вообще есть жизнь вне работы? – спросила я, пока мы поднимались снова на второй этаж.
– Смотря что считать жизнью.
– Ну не знаю. Людей. Увлечения. Что-то, кроме твоей любимой привычки бесить женщин.
– Рыбалка.
Я даже остановилась на ступеньке и обернулась.
– Что?
– Рыбалка, – повторил он уже с усмешкой. – Что тебя так удивило?
– Все. Абсолютно все. Ты и рыбалка вообще не стыкуетесь.
– Почему?
– Потому что ты похож на человека, который пьет дорогой кофе, смотрит на всех сверху вниз и читает нравоучения.
– А я еще, оказывается, зимой люблю сидеть на льду с термосом и материться, когда не клюет.
Я уставилась на него и, против воли, рассмеялась.
– Нет, ну это вообще прекрасно. Гроза отделов и такой… с удочкой?
– И с буром, – спокойно добавил он.
– Господи.
– Что?
– Я сейчас тебя вообще перестану воспринимать всерьез.
– Поздно. Ты и так уже давно меня не воспринимаешь как положено.
– Сам виноват.
Глава 49
Алла
Он усмехнулся, пропуская меня вперед в спальню, и я сделала шаг вперед.
– Люблю зимой, – продолжил он, пока я осматривала тумбу у кровати. – Там голова хорошо встает на место. Тишина, мороз, никого вокруг. Только ты, лед, термос, сигареты. И если повезет, окунь.
– Романтик, мать твою. — ухмыляюсь я.
– Не без этого.
– А летом?
– Летом тоже можно, но зимой лучше.
– Почему?
– Потому что зимой никто над ухом не жужжит. Комарья нет.
Я подняла на него взгляд и фыркнула.
– А вот это уже очень похоже на тебя. Мисстер-бука.
– Спасибо.
– Это не комплимент.
– Я знаю.
Я отошла к окну, провела пальцем по подоконнику, глянула на двор, на темные кусты, на подсветку у дорожки. И сама не заметила, как вопрос, который вертелся у меня с тех пор, как он сел рядом со мной в машине, сам вылез наружу.
– Почему ты не женат?
Он не дернулся. Даже не удивился. Только на секунду задержал взгляд на моем лице.
Не усмехнулся. Не начал юлить. И вот это, наверное, задело сильнее всего.
Потому что после Андрея я уже отвыкла от прямых ответов. Там все давно было через раздражение, через уход от темы, через «ты опять начинаешь».
– Потому что понял, что такой сухарь, как я, не может уделять женщине внимания, – ответил Павлин спокойно.
Я замерла у окна, все еще держа руку на подоконнике.
Он подошел ближе, но не вплотную.
Встал так, чтобы видеть и меня, и комнату.
– Она постоянно говорила, что недолюблена. Что я весь в работе. Что ничего для меня не значит. Сначала я спорил. Потом злился. Потом пытался что-то менять. Потом снова срывался в работу. А потом… – он чуть повел плечом. – Знаешь, в какой-то момент, спустя несколько лет таких разговоров, мне надоело. Я понял, что уже правда не люблю ее. И самое милосердное, что мог сделать, – сказать прямо. Да, работу выбираю. Да, не вывожу это все. Да, так будет честнее.
Я смотрела на него и молчала.
Потому что в горле вдруг стало сухо.
Потому что каждое его слово звучало слишком знакомо.
Потому что Андрей говорил мне почти то же самое. Суть… суть была один в один.
Работа. Устали. Не вывозим. Не слышим.
Ты все время чем-то недовольна. Ты все время чего-то хочешь. Ты все время требуешь.
– Страдал? – спросила я тише, чем хотела.
– Когда развелись? Конечно, – ответил он честно. – Все-таки много лет вместе. Привычка. Быт. История. Люди не расходятся после долгой жизни и не пляшут сразу от счастья. Это больно. Даже если сам уходишь. Но ничего. Все, что не ломает, делает тебя злее.
– И лучше? – криво усмехнулась я.
– Нет. Лучше – это уже для журналов. Нормально выживать хотя бы.
Я невольно усмехнулась.
Вот тут да.
Вот это было честно.
Я отвернулась к комоду, открыла верхний ящик, переложила пару бумаг, закрыла, перешла к следующему.
Руки работали сами, а в голове уже вовсю шумело.
Потому что я слушала его и понимала, как это похоже на меня. На нас с Андреем.
На все эти бесконечные разговоры, в которых я то орала, то молчала, то пыталась достучаться, то хлопала дверью, а в ответ слышала почти то же самое.
Работа. Устал. Некогда. Не начинай. Ты опять драматизируешь. Ты все усложняешь. Ты не понимаешь, как мне тяжело.
И вот стоял вопрос, от которого у меня самой уже давно дергался глаз.
А виноваты ли мы? Люди, которые отдали себя работе?
Наверное, отчасти да.
Наверное, да, если ты живешь так, что дома от тебя только куртка на стуле и раздражение на кухне.
Наверное, да, если человек рядом месяцами чувствует себя мебелью.
Но вот что меня всегда бесило – нас в этом выставляли чудовищами. Будто мы сознательно не любим.
Будто мы специально выбираем не семью, а папки, трупы, отчеты, допросы, бессонные ночи, вызовы и грязь.
Будто нам это в кайф. Будто мы не возвращаемся домой выжатые, пустые, злые, с квадратной головой и одной мыслью – хоть бы никто не трогал пять минут.
И в какой-то момент тебя уже просто начинают судить. Не пытаться понять. Не говорить. Не разбираться. А именно судить.
И ты, как идиот, еще пытаешься оправдаться. За то, что пашешь. За то, что держишься. За то, что у тебя внутри давно уже не осталось лишнего ресурса.
– О чем задумалась? – спросил Завьялов, заметив, что я уже минуту держу в руках одну и ту же папку.
– О том, что мы, наверное, не подарок, – честно ответила я.
– Это мягко сказано.
– Но и не исчадия ада.
– Это уже зависит от дня недели. У женщин еще и от дня меяца.
– От человека рядом, – буркнула я. – дурак блин.
Он посмотрел на меня внимательно. Дольше, чем обычно. И я сразу отвела взгляд, потому что вот этого мне сейчас точно не надо было. Слишком уж близко он подошел к той теме, которую я вообще не собиралась разворачивать вслух.
