Лицо девчонки по-прежнему мне не видно. Она стоит боком, но камера не ловит его. Назар что-то говорит девушке и не отпускает руку. Рядом его жена, и это уж точно не его бывшая. Так кто же эта незнакомка?
— А звук есть на камерах? — спрашиваю Петра.
— Нет, Даниил Валерьевич.
— Увеличь мне лицо Демченко на максимум.
— Дань, да что ты зациклился? Нам не эта нужна. Пусть мотает дальше.
— Подожди, — говорю слишком грубо.
Я напрягаю зрение и смотрю на губы Назара. Какого хрена я это делаю — не знаю. Просто какое-то чувство подсказывает мне, что надо.
По-ли-на…
Читаю я по его губам.
Резко вскакиваю на ноги, замираю. Ебнулся. Я реально сошёл с ума. Эти чёрные волосы не имеют ничего общего с…
— Я выйду покурю, а вы тут смотрите дальше видео.
Когда пачка сигарет заканчивается, я стою под крыльцом ресторана ещё какое-то время. Уже и Гром уехал. Он сделал запись видео себе. Этого ему достаточно, чтобы пробить девочку и всю информацию о ней. А меня никак не покидает это странное чувство. Я даже не знаю, как его описать.
— Пётр, сходи погуляй, — говорю охраннику, когда всё-таки вхожу на пульт охраны.
Ты с ума сошёл, Ахматов.
Я возвращаю запись назад. Потом ещё раз. И ещё.
Палец замирает над кнопкой паузы — не потому, что я уверен, а потому, что боюсь увидеть. Что? А хрен его знает. Но вот это чувство… Оно будто душит. Будто шепчет: очнись и посмотри наконец-то.
— Давай… — тихо, самому себе.
Девчонка дёргается. Она делает шаг в сторону, будто собирается уйти, и на секунду — всего на одну грёбаную секунду — поворачивает лицо прямо в камеру.
Я быстро нажимаю стоп.
Застываю. Всматриваюсь. Сканирую свои чувства.
Нет.
Не она.
Я смотрю холодно, придирчиво, как смотрят на совсем чужого человека. Ничего общего с моей Полиной. Чёрные волосы — ровные, тяжёлые, без намёка на её кудряшки. Губы — пухлые, слишком идеальные. Искусственные. А у моей Полины были от природы красивые. Глаза тёмные, почти чёрные. В них нет того зелёного, прозрачного бешенства, которое я знал наизусть. Нет блеска. Нет жизни, той, которая была в глазах Ракушки.
Полина смотрела иначе. Полина не умела прятать боль. Она бросала вызов взглядом, даже когда безумно боялась.
А эта… да, красивая. Но холодная. Чужая.
Я выдыхаю сквозь зубы.
— Всё, Ахматов, — хрипло. — Хватит.
Но палец не слушается. Я снова жму «плей».
Она отворачивается от камеры, и в этот момент её взгляд цепляется за зал. За то место, где мы стояли с Альбиной.
И вот тут что-то идёт не так.
Потому что она не смотрит с интересом. Не с завистью. Не с любопытством.
Она смотрит так, будто ей физически больно.
Как будто в груди что-то провернули без наркоза. Как будто она знала, куда идёт — и всё равно пришла.
Я морщусь, будто мне ударили под рёбра.
— Бред… — шепчу. — Ты просто ищешь призраков. Ты просто хочешь, чтобы твоя иллюзия вдруг стала реальностью.
Она что-то говорит Назару. Я не слышу слов, но вижу интонацию. Коротко. Жёстко. Без истерик. Потом вырывает руку — именно вырывает, а не просто уходит — и направляется к выходу.
Камера ловит её спину. Ровную. Напряжённую. Так уходят с помещения, будто не просто опаздывают. Так уходят из жизни, где тебе больше нечего делать.
Запись заканчивается.
В комнате становится слишком тихо.
Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза.
Полина мертва. Я видел документы.Я был на её похоронах. Видел убитую горем мать. Младшего брата, с которым она так и не успела нас познакомить. Но о котором всегда говорила, как о самом прекрасном человеке на этой планете.
И всё равно это чувство не уходит. Я пытаюсь мыслить здраво, но не выходит. Ощущение, что что-то важное прошло мимо. Будто я что-то упустил. Проворонил. И это гложет.
— Кто ты такая… — тихо спрашиваю пустоту. — И какого хрена я хочу это узнать?
Ответа нет.
Но я уже знаю: если Даниил Ахматов зацепился — он не отпустит.
Даже если это снова приведёт в ад.
Глава 37. Даниил
Предательство не всегда выглядит как нож. Иногда это просто тишина в тот момент, когда ты ждал шагов.
Списки приглашённых я открываю уже в третий раз. Зачем листаю? Что хочу найти там? Кого?
Сам не понимаю. Но всё равно что-то ищу.
Как будто если прокрутить фамилии медленнее, внимательнее, между строк вдруг вылезет что-то лишнее, что-то чужое, какая-то ошибка системы, которая объяснит мне эту девчонку с записи. Но, увы, это не работает. Ни с фамилиями. Ни с именами. Ни с чёртовым видео, где она ни с кем не разговаривает, кроме как с Демченко.
Да и экран упрямо выдаёт одно и то же.
Семьи, партнёры, старые знакомые, те, кого я знаю с детства.
Лица, которые видел сотни раз. Ни одной лишней фамилии. Ни одного незнакомого имени. Да и только бессмертный может решиться прийти на помолвку мафиози без приглашения.
Я откидываюсь в кресле и долго смотрю в потолок, чувствуя, как внутри медленно закипает раздражение — не на неё, не на охрану, а на самого себя.
Потому что это бред.
Полный, тупой, бессмысленный бред. Я схожу с ума. Но что хуже всего — мне нравится весь этот процесс. Не то чтобы я верил в его исход. Просто, наверное, я впервые за два года ощутил азарт. Интерес. Животный. Который не настроен на поиск тёлки для траха. А поиск добычи для того, чтобы её сожрать.
Если сложить все пазлы, то вход тогда был открыт. Охрана не проверяла приглашения. Теоретически войти мог любой.
Но «любой» не пойдёт.
Не к нам.
Не на мероприятие Ахматовых. На праздник, где соберутся все кланы мафиози.
Сюда не заходят случайно.
Сюда заходят либо по приглашению, либо если тебе вообще нечего терять. И последнее почему-то вызывает мурашки на коже.
Нужно быть либо очень смелой, либо очень глупой. Если бы у неё в руке был пистолет, я бы быстрее поверил, что этот человек пришёл сюда с какой-то целью.
— Да кто ты такая… — выдыхаю в пустоту.
И больше всего меня бесит не она.
Бесит то, что мне не всё равно.
Вот это — самое унизительное. Когда в последний раз я мог чувствовать себя таким?
У меня проблем выше крыши. Отец на взводе после позора с помолвкой. Кланы шепчутся за спиной. Сделки висят на соплях, потому что я валяюсь в постели эти дни. Гром рыщет, как бешеный пёс. Он тоже, кажись, сошёл с ума с этой Алёной.
Нормальный человек сейчас думал бы об этом.
А я сижу и завис на какой-то девке с камер наблюдения. И понимаю же, что это абсурд. Но я всё равно возвращаюсь мыслями к тому моменту.
К тому, как Назар схватил её за руку.
К тому, как изменилось его лицо.
И к тому, как его губы сложились в имя.
Полина.
Я чётко это видел.
И вот тут внутри что-то срывается. Потому что совпадений не бывает. Но и чудес тоже не бывает. Она не похожа. Вообще.
В голове каша. Мысли скачут с одних на другие. А в итоге результата нет.
У той на видео волосы прямые, тяжёлые, чёрные, будто глянец. У Полины были кудри — вечный бардак, который она проклинала каждое утро, стоя перед зеркалом с полотенцем на голове.
Я до сих пор помню, как она бурчала:
«Как же вы меня достали… пока высушишь, расчешешь… проще налысо».
А я смеялся, подходил сзади и целовал в плечо. Бурчал что-то типа: не представляю тебя лысой — и снова начинал смеяться. Она смотрела в отражение нас в зеркале и смеялась тоже. А потом я шептал ей на ухо, что люблю её кудри и не надо их портить.
У девчонки на записи губы — сделанные, слишком чёткие. Глаза тёмные. А у моей были зелёные. Живые. Тёплые. Я мог по ним понять её настроение раньше, чем она рот открывала.
Тогда какого чёрта у меня внутри всё переворачивается каждый раз, когда я вижу её лицо? Этот один кадр. Секунда на камере.
Почему мне кажется, что она смотрит именно на меня?
