Подарок на свадьбу бывшего (СИ) - Рымарь Диана

Наши губы встречаются — сначала несмело, осторожно, будто мы боимся разрушить этот хрупкий момент. А потом Арнак целует меня жадно, отчаянно. И мне так хорошо от того, что он со мной делает. Чувства, вкусовые рецепторы максимально обострены.

Какой же он вкусный, мой бывший муж. Как же мне хорошо, когда он меня целует.

Мы обнимаемся крепко, до боли, будто пытаемся раствориться друг в друге, стереть эти проклятые восемь месяцев разлуки.

Я в этих ласках себя теряю.

На какие-то секунды даже забываю про дочку…

Настолько мое внимание концентрируется на бывшем муже.

— Рита, ты простишь меня? — шепчет он мне в губы. — Примешь назад? Пусть не сейчас, пусть позже…

Прямой как палка вопрос, на который у меня нет ответа.

Потому что все, что Арнак на меня сегодня вылил, еще не разложилось по полочкам, еще до конца не уместилось в голове.

— Арнак, я…

Не успеваю ответить толком.

Мы оба слышим через радионяню отчаянный плач младенца. Заливистый, громкий…

Так только Миленка умеет плакать.

Я спешу вон из гостиной.

Арнак бросается за мной.

В спальню, где мы уложили нашу малышку.

— Она голодная, — говорю я, когда беру дочку на руки.

Милена красивая, как ангелочек.

Крохотная, беззащитная, совершенная.

От нее невозможно отвести взгляд — каждая морщинка на лице, каждый завиток темных волосиков, эти пухлые губки…

За несколько дней в роддоме я выучила все тона ее плача наизусть.

Когда мокрая — хнычущий, недовольный.

Когда хочет спать — капризный, со всхлипываниями.

А когда голодная — вот такой, требовательный и настойчивый. Последнее, кстати, случается чаще всего.

Я осторожно устраиваюсь с Миленой в кресле, накрываю правое плечо пеленкой. Кормлю дочку, наслаждаясь звуками ее причмокивания.

Арнак делает шаг к двери:

— Наверное, мне лучше уйти. Завтра поговорим?

При этом он так на меня смотрит, будто ему физически больно сейчас от того, что надо уходить.

И мне больно.

Моей душе больно от того, что целых восемь месяцев мы провели врозь, хотя должны были быть вместе.

Ведь за ту треклятую записку с просьбой о разводе я еще тогда его простила.

— Останься, пожалуйста, — прошу с надрывом.

Я не хочу, чтобы он уходил.

Он замирает на пороге, поворачивается. В его глазах читается облегчение.

Когда Милена наедается, мы вместе качаем ее. Сначала я, нежно покачиваясь из стороны в сторону, потом осторожно передаю малышку Арнаку.

Его большие руки так бережно обхватывают крохотное тельце…

Сердце сжимается, когда вижу это. Я ведь уже и надежду успела потерять, что он захочет вот так ее качать.

Мы стоим у колыбели, укладывая дочку, и Арнак тихо, неумело напевает:

— Спят усталые игрушки, книжки спят…

Я подхватываю:

— Одеяла и подушки ждут ребят…

Наши голоса сливаются в любимой с детства колыбельной из «Спокойной ночи, малыши», и мне вдруг кажется, что мы снова семья. Как и должно было быть…

Но Милена не хочет спать, хнычет, морщит личико. Я снова беру ее на руки, качаю, а Арнак все еще остается в комнате. Стоит рядом с колыбельной, с кем-то переписывается по телефону.

Мне даже становится немного обидно. Неужели его переписка важнее этого момента? Когда мы впервые за столько времени вместе укладываем нашу дочь?

И тут вдруг Арнак показывает мне видео на экране.

— Что это? — шепчу я, чтобы не потревожить малышку.

Там какая-то лестничная клетка, какие бывают в элитных домах. А на этой лестничной клетке творятся чудные дела.

Егине бегом выбегает из одной квартиры с пакетом вещей, некоторое время мучается с замками, забегает в другую квартиру. А ровно через минуту из лифта выхожу я с чемоданом в руках. Тем самым, у которого сломалась ручка.

— Обалдеть, — стону на выдохе. — Это тот самый день, когда я застукала ее у тебя в квартире?

Арнак кивает:

— Запись восьмимесячной давности.

Вижу себя со стороны — пыхчу, волочу этот проклятый чемодан, захожу в квартиру Арнака…

Дальше тишина.

И ровно через две минуты я вижу себя вылетающей из квартиры с чемоданом в охапку. Лицо бешеное, бледная как смерть, с растрепанными волосами.

Боже… Я помню себя в той ситуации. Как мне было больно, как я чувствовала себя преданной самым любимым на свете человеком.

А потом оттуда как ни в чем не бывало выходит Егине. Припеваючи!

С тем же пакетом вещей, из которого выглядывает рукав мужской рубашки.

Зачем ей понадобилось носить туда-сюда в пакете мужские вещи?

У меня пересыхает во рту. Милена в моих руках начинает сопеть — наконец-то засыпает.

Арнак поясняет:

— Это я сейчас, пока ты качала Милену, списался с управдомом, затребовал записи с камер в подъезде. Причем забавно, именно в подъезде камеры в день моего отъезда в Москву не работали. Я думаю, это произошло отнюдь не случайно. А вот про камеры на лестничной клетке Егине могла попросту не знать, они там хорошо замаскированы.

Он говорит это и замирает.

Осторожно укладываю Милену в кроватку, укрываю одеяльцем. Руки дрожат.

— А у кого были запасные ключи от твоей квартиры? — спрашиваю, уже догадываясь об ответе.

— Ни у кого.

Арнак качает головой.

— Рит, — он смотрит на меня исподлобья, — клянусь, я ей ключей не давал. Сразу, как купил квартиру, въехал, даже вещей толком не успел перевезти, сменил замок. Ключи от нового замка тебе отправил курьером. У Егине никак не могли быть ключи, если только со слесарем как-то… Черт!

Он резко проводит ладонью по волосам. Я вижу, как ему не по себе.

Осторожно маню его подальше от колыбели Милены — наша малышка сопит во сне, и я не хочу тревожить ее покой.

Беру Арнака за руку — она горячая, влажная от волнения — и усаживаюсь с ним на кровать. Чувствую, как матрас слегка прогибается под нашим весом.

— Мне кажется, твои родители за тобой следили, — выдаю Арнаку свою догадку, стараясь говорить как можно тише. — Возможно, давно следили…

Я практически вживую наблюдаю метаморфозы в лице Арнака.

Сначала недоумение — брови сдвигаются к переносице, губы слегка приоткрываются. Потом понимание, которое проносится по его лицу как волна. А следом — ярость. Настоящая, первобытная злость. Глаза темнеют, становятся почти черными, скулы напрягаются.

Я даже вижу, как набухают вены на его шее. Ничего себе он взбешен!

— Вот кажется, что дно уже достигнуто, как оттуда начинают стучать… — тихо рычит Арнак.

Воздух в комнате становится густым от его злости.

Слава богу, злится он не на меня.

И тут до меня доходит, как до истинной самки жирафа на десятые сутки:

— Так крыс мне в дом, получается, тоже твои родители могли подкинуть?

Он вскидывает на меня взгляд, и я невольно вздрагиваю от обилия эмоций.

— Естественно это они! — почти шипит он. — Я как узнал про этих гребаных крыс, из фирмы отца ушел в тот же день. Хлопнул дверью так, что секретарша подпрыгнула… Рит, мебель тоже они забрали! Я вернулся в тот дом однажды, а там пусто, будто ограбили. Пожалуйста, поверь, я бы никогда не стал творить такого с домом, который оставил тебе…

Его дыхание становится прерывистым, неровным.

Смотрю на Арнака и киваю:

— Верю…

В душе и правда никаких сомнений.

Может быть, потому что вижу сейчас перед собой не того спокойного, уверенного в себе мужчину, каким он обычно бывает, а растерянного, раненого человека. Никто не смог бы так убедительно притворяться.

Он глубоко вдыхает, пытается взять себя в руки.

— Риточка, солнце, ты мне одно скажи… — спрашивает он совсем уж хрипло. — Я честно, когда увидел тебя с чемоданом на видео… А ты почему ко мне с чемоданом пришла тогда? Чтобы что?

Оказывается, не я одна тут принадлежу к роду жирафов… До него не дошло.

— Я к тебе приходила, — шепчу одними губами.

— Чтобы что? — допытывается он.

— Чтобы жить, — отвечаю как есть, мой голос дрожит. — Перебраться к тебе хотела, ты же ключи подарил. Помириться… Я даже платье новое купила специально. Думала, удивлю тебя…