Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ) - Риви Ольга

Люся подхватила тарелку, испуганно кивнула и выпорхнула в зал. Двери кухни качнулись, отрезая нас от обеденного зала.

Я прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Господи, пусть ему понравится. Пусть он съест, выпьет водки и уснет. Только бы пронесло.

Секунды капали, как вода из неисправного крана. Раз. Два. Три. Тишина.

«Может, ест?» — с надеждой подумала я.

И тут тишину разорвал рёв раненого бизона, которому наступили на больное копыто. — Ви-и-ишневска-а-ая!!!

Двери кухни распахнулись от удара ноги. Люся влетела обратно, прижимая поднос к груди, как щит. А следом за ней ворвался ураган по имени Эдуард Вениаминович.

Он был багровым. Нет, он был фиолетовым. Его глаза вылезали из орбит, а рот был перекошен от ярости и отвращения.

В руке он держал тарелку с моей телятиной.

— Ты!!! — взвизгнул он, брызгая слюной. — Ты что мне принесла⁈ Ты меня убить хочешь⁈ Отравить⁈ Или засолить, как воблу к пиву⁈

Он размахнулся и с силой швырнул тарелку на пол.

Звон бьющегося фарфора заполнил всю кухню. Осколки разлетелись по полу. Куски нежнейшей телятины и лужицы соуса заляпали мои идеально чистые столы и ботинки Васи.

Клюев тяжело дышал, его грудь ходила ходуном под расстёгнутой рубашкой. Он схватил стакан с водой, стоявший на раздаче, и жадно выпил, расплескивая половину на себя.

— Ты что, влюбилась, дура⁈ — заорал он, тыча в меня пальцем. — Примета такая есть, да? Раз пересолила? Так это не любовь, Мариночка! Это диверсия! Это есть невозможно! У меня язык в трубочку свернулся!

Кухня замерла. Поварята вжались в стены, стараясь слиться с кафелем. Вася перестал дышать. Даже вытяжка, казалось, стала гудеть тише.

Я стояла посреди этого разгрома, глядя на пятно соуса на своем белом кителе.

Пересолила?

Значит, Вася был прав. Значит, мои рецепторы умерли окончательно. Я не просто потеряла нюх. Я потеряла профессионализм и накормила VIP-клиента солью, будучи уверенной, что это кулинарный шедевр.

— Молчишь? — Клюев шагнул ко мне, хрустя осколками. — Правильно молчишь. Потому что сказать тебе нечего. Ты ноль, Вишневская. Пустышка в красивой обёртке. Завтра же… нет, сегодня! Я звоню в санэпидемстанцию. Я звоню губернатору. Тебя вышвырнут с «волчьим билетом». Ты к кухне на пушечный выстрел не подойдешь! Будешь в столовке на трассе посуду мыть!

Он сплюнул на пол, прямо рядом с моей туфлей.

— И дружка своего предупреди. Будете знать, как кататься не понятно где, вместо того, чтобы выполнят свои прямые обязанности!

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с полки упала банка с перцем.

Тишина, наступившая после его ухода, была страшнее крика.

Я чувствовала на себе взгляды.

Мой авторитет, который я по кирпичику строила годами, рухнул за одну минуту. Я больше не «Снежная Королева». Я — «дура, которая влюбилась и пересолила или заболела и пересолила. Какая теперь разница». Я профнепригодна.

Воздух в кухне стал невыносимо тяжелым. Я больше не могла здесь оставаться. Не могла видеть эти взгляды.

Я сорвала с головы колпак, бросила его на стол и, не говоря ни слова, бросилась к двери в кладовую сухих продуктов.

— Марина Владимировна! — крикнул кто-то мне вслед, кажется, Люся.

Я не обернулась, а влетела в тесную комнатку, заставленную стеллажами с мешками муки, крупами и сахаром. Захлопнула дверь. Дрожащими пальцами повернула замок. Всё.

Я сползла по двери вниз, на холодный кафельный пол и обхватила колени руками. Слезы, горячие и злые, брызнули из глаз.

Я плакала не из-за Клюева. И даже не из-за испорченного блюда. Я плакала от бессилия. От того, что моя броня оказалась картонной, что я болею, что я устала, что я одна против всего мира в этом чертовом лесу.

Я рыдала, уткнувшись лицом в колени, размазывая по лицу тушь и остатки гордости. Железная леди расплавилась. Осталась только маленькая, испуганная женщина, которая очень хотела домой, но у которой больше не было дома.

Вдруг ручка двери дернулась. Кто-то пытался войти.

— Уйдите! — крикнула я срывающимся голосом. — Я занята!

Щелчок.

Я забыла, что замок в кладовой это одно название, его можно открыть снаружи простой отвёрткой.

Дверь медленно открылась. Я подняла заплаканное лицо, готовая кинуть в вошедшего пакетом с гречкой.

На пороге стоял Михаил.

Он был в своем неизменном свитере, огромный, заслоняющий собой весь проем. В руках он ничего не держал, ни ключа, ни оружия. Только спокойствие.

Он увидел меня. Сидящую на полу, в грязном кителе, с красным носом и черными потеками туши под глазами. Вокруг меня валялись мешки, а я выглядела как королева помойки после свержения.

Я шмыгнула носом, пытаясь собрать остатки достоинства, но вышло жалко.

— Что, пришел добить? — спросила я, и голос мой дрогнул. — Давай. Скажи, что я облажалась. Скажи, что ты предупреждал. Посмейся. Клюев прав, я ноль.

Миша не сказал ни слова. Он шагнул внутрь и тихо прикрыл за собой дверь, отрезая нас от всего остального мира. В его глазах не было ни насмешки, ни привычного сарказма. Только жалость и желание помочь.

Глава 23

Я ждала лекцию, что он скажет что-то вроде: «Ну я же говорил, Марина Владимировна, что без нюха на кухне делать нечего». Или ещё хуже, начнёт жалеть меня тем самым противным, липким голосом, которым врачи сообщают диагноз неизлечимым больным.

Но Михаил молчал.

Он подошёл ко мне, сидящей на полу в луже собственных слёз и разбитых амбиций, и просто протянул руки. Не чтобы помочь встать, а чтобы поднять.

— Вставай, горе моё, — тихо сказал он.

Я попыталась дёрнуться, отстраниться, сохранить хоть каплю суверенитета, но куда там. Он подхватил меня под мышки, легко, как мешок с мукой, и поставил на ноги. Ноги меня не держали, я качнулась, и он тут же прижал меня к себе. Твёрдо и без лишних сантиментов.

Я уткнулась носом в его колючий свитер. Я не чувствовала его запаха ни хвои, ни костра, ни того особого тепла, которое исходило от него. И от этого мне стало ещё хуже.

— Я ничего не чувствую, Миш, — всхлипнула я ему в грудь, окончательно размазывая тушь по его одежде. — Вообще ничего. Я ноль. Клюев прав. Я сегодня чуть не отравила человека солью, потому что не могла понять вкус. Я профнепригодна. Моя карьера закончена.

Михаил не стал меня утешать стандартными фразами «всё будет хорошо». Он сделал то, чего я совсем не ожидала. Он взял моё лицо в свои большие ладони, заставив посмотреть ему в глаза, и коротко, почти по-отечески поцеловал в лоб.

— Ты не ноль, Марин. Ты просто переработалась и заболела. Такое бывает даже с лучшей техникой. А люди, они ещё более хрупкие.

— И что мне делать? — прошептала я. — Списаться в утиль?

— Перезагрузиться, — отрезал он. — Пошли.

— Куда? На кухню? Я туда не вернусь! Там Вася смотрит на меня как на умалишённую!

— К чёрту кухню. И Васю тоже. Идём.

Он взял меня за руку и потянул за собой. Мы вышли из кладовки, но не в главный зал, где звенела посуда и, возможно, всё ещё бушевал Клюев, а в боковой коридор, ведущий к запасному выходу.

Михаил накинул на меня свой пуховик, который висел у двери на гвоздике и вытолкнул на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, но я его не ощутила, как запах свежести. Я почувствовала только холод, который щипал мокрые щёки.

Мы обошли здание санатория и оказались на заднем дворе, где стояли деревянные беседки для барбекю. Летом здесь, наверное, жарили шашлыки счастливые отпускники, а сейчас всё было завалено снегом по самые перила.

Михаил подвёл меня к одной из беседок, расчистил лавкой рукавом и усадил. Затем достал из стоящей рядом подсобки плед и укутал меня по самый нос, превратив в кокон.

— Сиди и не дёргайся. Смотри на огонь.

Он подошёл к мангалу. Ловко, привычными движениями накидал щепок, чиркнул спичкой. Огонь занялся мгновенно, жадно облизывая сухие дрова.