Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ) - Риви Ольга

— Топинамбур? Марин, это мужики из министерства и бизнеса. Они слово «эспума» воспримут как ругательство. Им надо, чтобы ложка стояла. Чтобы жир по усам тек, но при этом выглядело интеллигентно.

— И что ты предлагаешь? — я скрестила руки на груди. — Картошку с тушенкой? Макароны по-флотски?

— Пельмени, — выдал он.

Я поперхнулась воздухом.

— Лебедев, ты в своём уме? Пельмени? На банкет к замминистра? Это блюдо для студенческой общаги или для похмельного утра! Это моветон! Это… это кулинарное самоубийство!

— Успокойся, уже. Это классика, — парировал он, подходя ближе. — Если сделать их правильно. Не из магазина «Рога и копыта», а настоящие. Сибирские. Или, ещё лучше, с уткой.

Он навис надо мной.

— Смотри, — его голос стал вкрадчивым и убедительным. — Тесто тонкое, как папиросная бумага. Прозрачное. Внутри рубленая утка, жирная, сочная. Немного можжевельника для духа. А сверху… вот тут включай свою химию. Сделай к ним соус. Не майонез, прости господи, а что-то легкое и кислое. Чтобы жир оттенить.

Я смотрела на него и в голове вдруг начали щелкать шестеренки. Утка. Текстура мяса. Плотное тесто. И…

— Сметанная пена, — прошептала я, хватая ручку. — Текстурированная сметана из сифона. Легкая, как облако. И… и икра. Не черная, это банально. Брусничная икра. Сделаем сферы из брусничного сока с агар-агаром. Они будут лопаться на языке, давая кислинку.

— Во-о-от, — протянул Михаил, и в его глазах заплясали искорки. — Гибрид заработал. «Таёжный пельмень a la Vishnevskaya». Звучит?

— Звучит как бред сумасшедшего, — усмехнулась я, чувствуя, как внутри просыпается азарт. — Но это может сработать. Ладно. Тесто на тебе. Ты же у нас мастер грубой силы. А я займусь сферификацией брусники.

Мы приступили к работе.

Это было странно. Обычно я на кухне диктатор. Я не терплю никого в своей зоне. Но сейчас мы двигались в каком-то удивительном синхроне. Михаил замешивал тесто. Его огромные руки работали с мукой неожиданно нежно, но уверенно. Я видела, как играют мышцы под рукавами кофты, когда он вымешивал упругий шар.

Я стояла рядом, колдуя над весами и порошками.

— Миша, пробуй, — я протянула ему ложку с брусничным гелем.

Он наклонился, перехватил мою руку своим запястьем, руки были в муке, и слизнул капельку.

. Я смотрела на его губы, на то, как он пытается распробовать. Я ждала вердикта, как подсудимый.

— Кисло, — вынес он приговор, глядя мне прямо в глаза. — Аж скулы сводит. Добавь сахара или меда. Мед будет лучше. Он мягче.

— Уверен? По рецептуре там строгий баланс…

— К черту рецептуру. Я тебе говорю — кисло. Клюев поморщится. Добавь ложку меда.

Я послушно добавила мед. Размешала. Снова протянула ему ложку.

— Ну?

Он снова попробовал. Зажмурился на секунду, словно прислушиваясь к ощущениям внутри себя.

— Вот теперь отлично. Сладковато в начале, потом взрыв ягоды. Идеально, прям то, что надо!.

Я выдохнула. Я доверяла ему. Я, которая перепроверяет даже поставщиков соли, сейчас слепо верила вкусовым рецепторам сельского завхоза. Кому из своих расскажи, засмеют.

Мы работали час, второй. Время растворилось. Кухня наполнилась паром, звуками ножа, стуком венчика.

Михаил лепил пельмени. Быстро и ловко. Раз кружочек, два мясо, три защипнул. Они выходили у него одинаковые, как солдаты на параде.

— Откуда ты умеешь так лепить? — спросила я, наблюдая за гипнотическим движением его пальцев. — В Антарктиде научился?

— В детстве, — улыбнулся он, не останавливаясь. — У нас в семье это был ритуал. Садились все: отец, мать, я и братья. Лепили тысячи три за раз, замораживали на зиму в подвале. Это… успокаивает. Когда руки заняты, голова отдыхает.

— А у нас дома еду заказывали из ресторана, — вдруг призналась я. — Мама не любила готовить. Говорила, что это портит маникюр. А я… я пошла в повара, наверное, назло ей. Чтобы доказать, что это искусство, а не грязная работа.

Михаил остановился. Он посмотрел на мои руки — тонкие, с аккуратным маникюром, которые сейчас были перепачканы брусничным соком.

— Это и есть искусство, Марин. Искусство кормить и заботиться.

Он взял щепотку муки и мазнул мне по носу.

— Эй! — возмутилась я, пытаясь стереть белое пятно, но только размазала его по щеке.

— Тебе идет, — он тихо рассмеялся. — Теперь ты не Снежная Королева, а Белоснежка. Только гномов не хватает.

— Один гном-переросток есть. Бородатый и вредный, — буркнула я, но не смогла сдержать улыбку.

Напряжение между нами росло. Оно висело в воздухе плотнее, чем пар от кастрюль. Когда он передавал мне миску, наши пальцы соприкасались, и эти секунды длились вечность. Когда он пробовал соус с моей ложки, его взгляд задерживался на моих губах дольше, чем нужно для дегустации. Мне нравились его заигрывания. Он не брал грубым напором, хоть и мог. Мы ведь уже прошли через этот барьер первого поцелуя. Михаил будто дразнил меня. А может не настаивал, потому что над нами сейчас висел «Дамоклов меч», в виде банкета, и ему тоже не поцелуев. Но романтику он всё же поддерживал.

— Попробуй фарш, — сказал он, протягивая мне кусочек сырого мяса на кончике ножа. — На соль. Я знаю, ты не чувствуешь, но текстуру поймешь.

Я осторожно взяла мясо губами. Глядя ему в глаза.

— Нежно, — прошептала я. — Очень нежная текстура. Ты добавил сливки?

— Нет. Ледяную воду. Секрет сибирских мужиков.

Мы стояли слишком близко. Слишком. Кухня, ночь, запах теста, который я помнила фантомно, и этот огромный мужчина, который стал моим навигатором в мире вкусов.

Мне захотелось плюнуть на пельмени, на Клюева, на банкет. Захотелось просто шагнуть к нему, уткнуться в его широкую грудь и стоять так до утра.

— Миша…— начала я, сама не зная, что хочу сказать.

И тут дверь кухни с грохотом распахнулась.

Мы отскочили друг от друга, как подростки. Я чуть не уронила сифон, Михаил схватился за скалку. На пороге стоял Пал Палыч.

Выглядел наш директор так, словно его только что эксгумировали, причем неудачно. Лицо серое, под глазами черные круги, губы трясутся, галстук висит где-то на плече.

Он ввалился в кухню, споткнулся о порог и, хватая ртом воздух, прохрипел:

— Всё… Конец… Мы погибли…

— Что опять случилось? — Михаил шагнул к нему, поддерживая готового упасть директора. — Клюев опять буянит? Трубу прорвало?

Пал Палыч поднял на нас безумные глаза.

— Хуже… Гораздо хуже…

Он сглотнул, пытаясь увлажнить пересохшее горло.

— Он… он только что позвонил. Изменились планы. Масштаб мероприятия… расширен.

— Насколько расширен? — насторожилась я. — Еще пара человек?

— Двести! — взвизгнул Пал Палыч, срываясь на фальцет. — Двести человек, Марина Владимировна! ДВЕСТИ! Он пригласил всю областную верхушку! Губернатора, мэров, инвесторов… Они едут сюда после конференции! Будут сегодня к вечеру!

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Двести? — переспросила я шепотом. — Пал Палыч, вы бредите? У нас продуктов на двадцать персон! У нас заготовки на двадцать! У нас одна утка!

— Он сказал… — Пал Палыч всхлипнул. — Он сказал: «Покажи им наше карельское гостеприимство». Если столы не будут ломиться… он нас точно всех… закопает. Прямо под фундаментом нового корпуса.

Я посмотрела на Михаила.

Двести человек. Осталось восемнадцать часов. Пустые холодильники. И шеф-повар без обоняния.

Михаил медленно опустил скалку на стол. Его лицо стало каменным, но в глазах… в глазах вместо паники загорелся какой-то дикий, отчаянный огонь.

— Двести, значит, — глухо сказал он. — И гостеприимство.

Он перевел взгляд на меня.

— Ну что, напарник. Забудь про высокую кухню, про су-вид и пинцеты. Тут теперь не гибридный двигатель нужен. Тут нужна ядерная реакция.

— Миша, у нас нет еды! — я почти кричала. — Мы не накормим двести человек воздухом и брусникой!

— Еда есть, — жестко сказал он. — В лесу. В озере. В погребах у местных.