Некоторое время Мирон хмуро всматривается в ночное небо через металлическую сетку ограждения, и только когда я оказываюсь рядом с ним, тихо бросает, почти не двигая губами:
— Пообщались?
— Да, спасибо, что организовал свидание, — отвечаю сдержанно, стараясь не привлекать к нам внимание караула. — Думаю, теперь Свят будет более сговорчивым. Ему есть, что рассказать следствию.
Вместе мы выходим за пределы закрытой, охраняемой территории, оставляем за спиной вооруженных надзирателей, и я чувствую облегчение. Избавившись от гнетущей тюремной атмосферы, я лихорадочно прогоняю неприятные воспоминания и жадно хватаю ртом прохладный, свежий воздух. Он пахнет свободой, надеждой и верой в будущее — всем тем, чего я по глупости сам себя лишил в прошлом.
Легкие горят от переизбытка кислорода, глаза слезятся. Ощущение, будто я не дышал на протяжении того времени, что был внутри. А может быть, и все последние годы.
Я существовал по инерции, как робот с заданной программой.
После встречи с братом в моем мозгу что-то щелкнуло. Я вдруг понял, что снова хочу жить. По-настоящему. Не ради кого-то, каждый раз принося себя в жертву, которая воспринимается как должное, а просто для себя.
Побыть гребаным эгоистом.
Мечтать, любить, строить планы.
Впервые я испытал такое желание, когда встретил Нику. Юная дерзкая практикантка заставила мое железное сердце, работающее на автомате, забиться хаотично, неравномерно, бешено. Но без нее оно впало в спячку. И вот спустя десять лет анабиоза я снова ожил, когда она вернулась.
Я хочу бороться за Нику. За них с Максом. Потому что подсознательно уже присвоил обоих.
— Я пришлю надежного юриста, как и обещал. Ему можно доверять, — продолжает Мирон, когда мы оказываемся на парковке. На всякий случай озирается по сторонам и, не обнаружив посторонних свидетелей, строго и четко чеканит: — Предупреждаю сразу, в интересах твоего брата сотрудничать со следствием. Никто с ним нянькаться, как ты, не будет.
— Я только за! Как видишь, из меня хреновый вышел воспитатель, — развожу руками, не стесняясь признать, что облажался. — Надеюсь, этот негативный опыт пойдет Святу на пользу и чему-то его научит.
— Что ж, тогда приступаем, — Мирон нетерпеливо крутит в руке телефон, будто готов посреди ночи вызвать своих людей и начать раздавать приказы. — Знаешь, Данила, у меня времени в обрез. Я не хочу задерживаться в этом месте. Помогу твоему брату, подам в отставку и уеду.
— Решил оставить службу? — выгибаю бровь. — Ты же столько лет ей отдал…
— Мне нужна перезагрузка.
— Из-за… неё? — вопросительно киваю на его обручальное кольцо, которое он так и не снял после развода, будто оно вросло в безымянный палец.
— Отчасти, — нехотя цедит. — Меня здесь больше ничего не держит.
— Не думаешь, что совершил ошибку?
Раньше Мирон взрывался при одном лишь упоминании о бывшей жене. Даже имя ее запретил произносить вслух. Со временем он научился реагировать сдержанней и вспоминать свой брак без ярости и психов, но в его глазах по-прежнему полыхает пламя. Как будто не всё ещё сгорело дотла.
— Конечно, я ошибся, — сплевывает он на землю. — Когда женился на ней. Она видела во мне призрак своего погибшего мужа, не более того, и я это понимал. Полюбил ее, на любые условия был согласен. Думал, справлюсь, но в итоге мне осточертело быть дублером.
— Ты уверен, что у неё так и не появилось чувств? Может, вам нужно было больше времени…
— Это уже неважно, — перебивает жестко. — Я сделал все, чтобы она меня возненавидела. И сжег мосты. Все равно я не способен дать ей то, о чем она мечтает.
Его губы дергаются в нервной ухмылке, которая искривляется и кажется зловещей из-за шрама на щеке. Мирон получил его, когда был на задании — осколок прошел по касательной, оставив лишь след на память. Кто не знает, может решить, что он злится или насмехается, однако я вижу в этом жесте лишь глубокую горечь и беспросветную тоску.
— Послушай, Данила, нет ничего хуже, чем если рядом с тобой женщина, которая любит другого, а ты даже морду ему набить не можешь, потому что его уже нет.
Мирон часто, гневно дышит, раздувая ноздри, и машинально тянется за очередной сигаретой.
Я был прав — не отгорело. Как и у меня.
В облаке дыма, в котором он гасит свою боль и гробит здоровье, я снова уношусь мыслями к Нике.
Знакомая ситуация… Я ведь тоже все эти годы люблю женщину, которая принадлежит другому. В отличие от Мирона, я смог набить сопернику морду, однако легче не стало.
Никакого удовлетворения. Потому что душой Ника по-прежнему не со мной.
— Я прекрасно понимаю тебя, — выдаю с грустью. Поймав на себе недоуменный взгляд товарища, я дружески хлопаю его по плечу. — Прости, давай закроем тему. Это вообще не мое дело.
— Не твое, — бесцеремонно роняет. Щелкает ногтем по внутреннему ободку кольца. — Тем более, все кончено.
Усмехаюсь. И всё-таки мы разные.
Я бы никогда не отказался от Ники по своей воле. И сейчас намерен биться за нее до последнего вздоха. Она стоит того, чтобы посвятить ей жизнь.
— Ты сейчас куда? — вскидывается Мирон, снимая машину с сигнализации. — Поздно уже, у меня служебная квартира неподалеку. Могу дать ключи, там переночуешь, а утром в путь.
— Нет, это исключено, — выставляю ладони перед собой, активно мотая головой. — Мне надо домой. К своим.
— Как знаешь, — скупо улыбается он. Пожимает мне руку на прощание. — Это хорошо, когда есть свои. Береги их.
— Буду.
Домой я возвращаюсь ближе к рассвету. Бесшумно открываю дверь, чтобы не потревожить спящих, и уголки губ непроизвольно тянутся вверх.
Чёрт возьми, как непривычно…
Раньше я ненавидел этот огромный особняк, который всегда встречал меня холодом и пустотой, а сейчас переступаю порог с приятным предвкушением.
Внутри тепло и уютно. По-семейному хорошо. Пахнет вкусным, но давно остывшим ужином и сладкими женскими духами, на аромат которых я бреду, как привороженный.
Останавливаюсь в гостиной, боковым зрением цепляюсь за хрупкую фигурку, свернувшуюся калачиком на неудобном диване. Нет ни постельного белья, ни подушки, ни одеяла.
Только она…
В отблесках лунного света Ника кажется особенно красивой, сказочной и нереальной. Она спит в своей одежде, ведь ничего другого у неё здесь нет, по-детски подложив ладони под щеку. Хочется дотронуться, чтобы убедиться в том, что она настоящая.
Сжимаю руки в кулаки до хруста костяшек, отчаянно сдерживая свой порыв. Заставляю себя оставаться на месте. Как будто передо мной мираж, который страшно развеять.
Я не хочу будить Нику. Она такая умиротворенная, милая и беззащитная, как в нашу единственную ночь. Именно такой я оставил ее когда-то…
Именно такой я ее потерял навсегда…
До боли стискиваю челюсти, чтобы не завыть от отчаяния. Стою как вкопанный, затаив дыхание. Лишь бы не спугнуть иллюзию, которая преследовала меня все эти годы. Ласкаю Нику взглядом, потому что иначе нельзя.
Почему она здесь, а не в одной из комнат? Я же уступил им весь первый этаж.
Из вредности и упрямства? Или… меня хотела дождаться?
Запрещаю себе надеяться. Не заслужил я ее заботы и беспокойства.
Наоборот, это я ей задолжал. Обещал беречь — и не исполнил.
На цыпочках я захожу к спальню, которая принадлежала мне до этого дня, и вижу спящего Макса на своей кровати. Для меня это контрольный выстрел в сердце. Из всех помещений он выбрал именно это, максимально аскетичное и унылое. Как будто почувствовал, что я здесь жил — и потянулся ко мне.
Под действием какой-то невидимой силы я приближаюсь к нему и наклоняюсь, чтобы поправить сбившееся одеяло. Макс ворочается, случайно цепляет мою руку своей во сне и, перевернувшись на живот, обнимает подушку.
— Мам? — бубнит он сквозь полудрему.
— Тш-ш-ш, — шиплю с улыбкой. — Спи, боец.
Зачем-то целую его в висок. На автопилоте. На инстинктах.
Как родного сына….
