Как приручить альфача (СИ) - Истомина Аня

– Нет, – рычит он сквозь зубы, не открывая глаз. – Само пройдет.

– Чай будешь или есть, может, хочешь? – вздыхаю.

– Нет.

Невесело усмехнувшись, накрываю его одеялом и ухожу на кухню. После таких приключений мне тоже кусок в горло не лезет, поэтому я достаю микроскоп и сажусь за работу. Иногда захожу в зал, чтобы проверить, живой ли мой пациент, и разглядываю его, спящего и тихо стонущего от боли во сне.

Так и сижу до утра на кухне над микроскопом с перерывами на чай и обход.

К утру начинает клонить в сон. Едва сдерживаюсь, чтобы не заползти на диван к Владу и не покемарить немного, но это чревато тем, что я просто просплю. Чтобы взбодриться, пью кофе и принимаю душ.

Варю пельмени Владу на обед. Я не готовлю, мне лень тратить на это время, а строить из себя идеальную хозяйку не ради кого, поэтому в моем холодильнике только те продукты, которые готовить не нужно или покупные полуфабрикаты.

Собравшись на работу, пишу на тетрадном листке свой номер и отношу в комнату. На пластырь прилепляю к краю журнального столика так, чтобы Владу было видно.

– Ты что, не спала? – слышится его хриплый голос. Оборачиваюсь. В комнате темно, свет горит только в коридоре, и я не заметила, что Влад не спит.

– Поспишь с вами, – усмехаюсь. – Ты как?

– Нормально. Пить хочу.

– Сейчас принесу. Я тебе пельмени на обед сварила. Сюда принести или в холодильник поставить.

– В холодильник. Сделаешь мне укол обезболивающего?

Сделав укол, ухожу из дома с тяжелым сердцем. Влад выглядит плохо: бледный, осунувшийся, с поднимающейся температурой. Он заверил меня, что позвонит, если будет чувствовать себя хуже. Я оставила ему таблетки, уколы, воду, но все равно волнуюсь, понимая, что он обессилен. Страшно.

Я не хочу вернуться домой и увидеть его труп. Кажется, вроде привыкшая, но нет. Со знакомыми это так не работает. Я буду себя винить, что послушала его и не вызвала скорую, если что-то случится.

Рабочий день тянется, как растаявшая на солнце жвачка, прилипшая к подошве ботинка, несмотря на обилие работы. Я маюсь, ожидая звонка, но мне, как назло, сегодня звонят все, кому не лень, кроме этого засранца. Ну, неужели нельзя догадаться, что я волнуюсь? Мог бы написать сообщение, на крайний случай.

И уйти с обеда без вариантов – дел невпроворот. Единственное, что я могу – попытаться закончить побыстрее, чтобы сбежать хотя бы на часок пораньше.

К вечеру, совсем разнервничавшись, звоню в травму и зову к телефону Кирилла Добрынского, заведующего отделением и просто замечательного мужика. Он – единственный, кому я могу довериться со своей проблемой, точно зная, что он не растреплет никому.

Был у него один случай: медсестра перепутала пациента без сознания с трупом и привезла к нам в морг, а он у меня очнулся. Скандал был грандиозный потом! Добрынский тогда на себя вину взял, чтобы молодую девчонку не подставлять. Уверена, что и меня не подставит.

Только вот проблема: нет его на месте. Похоже, отсыпается мой Добрынский после дежурства, а будить его, зная, что он спит раз в несколько суток, мне не позволяет совесть.

Когда уже собираюсь сбежать втихаря, Кирилл мне перезванивает, и я прошу его о встрече. Договариваемся встретиться через пару минут. Одеваюсь и жду, когда он придет. Чувствую себя неважно, потому что буду просить его пойти на должностное преступление, но сейчас мне впервые за много лет нужна помощь.

7. Хрен

Когда Добрынский приезжает, мы садимся в машину, и я прошу его дать мне сильнодействующий препарат для наркоза, строгой отчетности.

Отказывает. Ну, в принципе, я и не надеялась ни на что другое – если всплывет, это дело подсудное.

– Вены покажи. – хмурится Кирилл.

– Ты сдурел что ли? – задыхаюсь от возмущения. – В крысы меня решил записать? Или в наркоманки, да?

Лицо Добрынского остается абсолютно непроницаемым. С психом стягиваю куртку и свитер, протягивая ему руки.

– Смотри. На ногах показать?

– Рассказывай, – вздыхает он и прикуривает, приоткрыв окно.

– Да что рассказывать? – усмехаюсь. – Напали на меня ночью, после работы.

– Опять шлялась пешком через промзону? – косится Кирилл на меня.

Он знает, в каком районе я живу, подбрасывал пару раз. Ругался, когда узнал, что я хожу пешком.

– Угу, – киваю и отвожу взгляд. – Короче, не важно. Какой-то парень заступился за меня. В него стреляли. Теперь он у меня дома валяется.

– Так, а что ты скорую то не вызвала? – повышает Добрынский голос.

– Спаситель сказал, что ему нельзя в больницу. Пулю нужно вытащить. А его обезбол не берет.

– Пиздец… Так, может, он беглый преступник какой-нибудь? – начинает ругаться. – Где башка твоя?!

– Может, и преступник. Только он меня спас, понимаешь? Ну, не могу я его сдать. – пожимаю плечами.

– Зато я могу, – рычит он зло и достает из кармана телефон. – Сдурела совсем.

– Кирюш… Я скальпелем пользуюсь быстрее, чем ты телефоном. Не надо никому звонить. – прошу и сама пугаюсь своих слов.

Я никогда не смогу причинить никому вреда, тем более хорошему человеку, и не хочу обидеть друга, но и позволить ему сдать Влада я тоже не могу. Я и так уже нарушила данное обещание.

– Вот это заявочка. – усмехается Кирилл, удивленно глядя на меня, но телефон все же откладывает.

– Не хочешь помогать – не помогай. Не сдавай только. По дружбе. – прошу виновато.

– Окей, – кивает и, немного помолчав, добавляет. – Я тебе помогу с пулей. Только я, чур, сам на твоего уголовника посмотрю. Может, он торчок, вот его и не берет. Если неадекват – вызываем скорую и ментов. Или так, или никак.

Снова играем в гляделки, но крыть мне нечем. В одиночку я с пулей не справлюсь.

– Ладно, хрен с тобой. Поехали. – обреченно вздыхаю.

– Сейчас, в отделение заскочим только.

– За премедикацией? – кошусь на Добрынского с робкой надеждой.

– За ремнями для фиксации. А потом в секс-шоп за страпоном, чтобы не орал громко. – усмехается. – У тебя же нет страпона, я думаю?

У меня даже фаллоимитатора нет, если уж быть откровенной, но Кириллу об этом знать совершенно не обязательно.

Я уже давно забыла, что такое по-настоящему хотеть секса. Много лет меня окружают только смерть и страдания, а романтическим фильмам я предпочитаю документальные передачи и криминальные сериалы. Поэтому о слове “либидо” я вспомнила вчера впервые за долгое время, только когда невольно насмотрелась на тестостеронового самца в своей квартире.

Мимолетом, конечно, вспомнила, но все же шевельнулось что-то внутри. Особенно вены эти из головы не выходят. Низ живота, предплечья, кисти, – он весь ими увит. Произведение искусства. Еще бы молчал побольше…

Жду Кирилла в машине уже достаточно долго. Когда он выходит из отделения, смотрю, как убирает в машину стойку для капельницы, портативный рентген и медицинский чемоданчик, и облегченно выдыхаю, потому что в голову начали лезть мысли, что он все же позвонил в полицию и просто тянет время.

– Как всегда: подловили, не успел войти, – бурчит недовольно и выруливает со стоянки. – Поехали, а то я еще на одну смену тут застряну.

Когда заходим в квартиру, слышу звук телевизора и облегченно выдыхаю. Помогаю Кириллу занести оборудование. Заглядываю в комнату. Влад спит, укрывшись одеялом с головой. Ну, надеюсь, что спит, а не остывает.

Прохожу в комнату первая и аккуратно снимаю с его головы одеяло, а он вздрагивает, хватает меня за руку и выкручивает ее так, что у меня темнеет в глазах от боли.

Вскрикиваю и хватка тут же ослабевает.

– Блин, теть Наташ, – обессиленно падает Влад обратно на подушку. – Прости, не признал спросонья. Больно?

– Щекотно, – обиженно тру ноющую руку.

Влад морщится, но, бросив взгляд мне за спину, тут же весь напрягается и, несмотря на то, что выглядит еще хуже, чем утром, кажется жутко опасным.

– А это что за хрен? – рычит.

– Я те ща дам, “что за хрен”! – слышится бас Добрынского. – Наташ, выйди.