Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ) - Риви Ольга

Михаил тянул меня за собой уверенно, но бережно, петляя по лабиринту переходов, известному только ему одному. Сердце колотилось в горле, отдаваясь гулким стуком в висках. Адреналин, бурливший в крови после «битвы» на банкете, теперь трансформировался в другое горячее чувство, требующее выхода.

Он резко свернул за угол, в какой-то совсем глухой аппендикс здания, где лампочка под потолком мигала, как азбука Морзе.

Я затормозила, упираясь свободной рукой в стену. Лёгкие горели.

— Куда… куда ты меня тащишь? — выдохнула я, пытаясь восстановить дыхание.

Михаил остановился. Он не ответил, а за один шаг преодолел разделявшее нас расстояние и оказался вплотную ко мне.

В полумраке его глаза казались абсолютно чёрными и бездонными. В них не было больше ни иронии, ни насмешки, ни той спокойной уверенности. Там был первобытный голод, от которого у меня подогнулись колени.

Он взял моё лицо в свои горячие ладони. Его пальцы зарылись в мои волосы, окончательно разрушая прическу, но мне было плевать.

— Прячу, — выдохнул он мне в губы.

И поцеловал.

Это был не тот нежный, осторожный поцелуй, что случился у него дома при свечах. Миша целовал жадно, словно ставил на мне клеймо: «Моё».

Я даже думать не стала. Мой внутренний контролёр, который обычно шептал: «Марина, макияж!», «Марина, приличия!», сейчас молча собрал вещи и вышел в окно. Я сама для себя всё решила ещё там, у костра, когда пила его уху.

Я ответила той же страстью, обвив руками его шею, прижимаясь к нему всем телом, желая раствориться в этом мужчине.

Мы двигались куда-то, не разрывая поцелуя, сталкиваясь плечами со стенами. Щелчок ручки. Скрипнули петли. Мы ввалились в какую-то комнату. Видимо его дежурная комната. Та самая «берлога» на случай ночных авралов.

Михаил толкнул дверь ногой, и она захлопнулась, отсекая нас от всего мира. Он прижал меня к ней спиной и, не глядя, щёлкнул замком и легко подхватил меня на руки, как пушинку, приподнял и впечатал в дверное полотно так, что я невольно ахнула. Деревянная советская дверь, сделанная на века, выдержала наш напор, лишь глухо скрипнув в знак протеста.

Я оказалась выше него. Мои ноги сами собой обвили его талию.

— Миша… — прошептала я между поцелуями.

— Молчи, Вишневская, — прорычал он, зарываясь лицом в изгиб моей шеи. — Просто молчи.

Его губы обжигали мою кожу. Я чувствовала, как внутри меня плавится тот самый лёд, который я наращивала годами. Я скользнула руками под его белоснежный, теперь уже мятый китель. Коснулась горячей кожи через тонкую ткань футболки. От жара его тела можно было обогреть весь этот санаторий без всяких бойлеров.

Мне мешала одежда. Мне мешало всё, что разделяло нас.

Я с нетерпением дёрнула его футболку вверх, оцарапав ногтями его спину. Он глухо застонал. Звук, от которого у меня по спине пробежали мурашки, и на секунду отстранился, чтобы стянуть через голову китель и футболку разом, отшвырнув их куда-то в темноту.

Теперь его руки вернулись ко мне. Требовательными движениями они скользили по моим бёдрам, по талии, сжимая и изучая.

В районе моего поварского кителя началась возня. Этот белый панцирь, сейчас стал досадной помехой. Михаил, потеряв терпение, дёрнул за борт так, что ткань затрещала.

Пластиковые пуговицы, на которых держалась вся конструкция, натянулись до предела. Ещё одно такое движение, и они разлетятся по всей комнате, как шрапнель.

— Стой! — я перехватила его руку. Моя ладонь накрыла его запястье, останавливая этот вандализм.

Михаил замер. Он поднял на меня затуманенный страстью взгляд. Его грудь тяжело вздымалась. На секунду в его глазах мелькнуло непонимание и даже тень разочарования. Он, видимо, ожидал отказа. Решил, что я передумала.

Я смотрела ему в глаза, чувствуя, как колотится его пульс под моей ладонью.

— Подожди! — выдохнула я ему прямо в лицо, переводя дыхание. — Тут я сама.

Я медленно провела ладонью по его плечу, спускаясь к груди.

— Эти пуговицы мне ещё нужны, — прошептала я с лукавой улыбкой. — Где я в лесу найду запасной комплект?

Михаил выдохнул, и уголки его губ дрогнули. Он улыбнулся без капли того сарказма, который был у него на все случаи жизни. В этой улыбке было столько нежности, что у меня защемило сердце.

Он убрал руки, давая мне свободу действий, но не отступил ни на миллиметр.

Я медленно начала расстёгивать китель. Пуговица за пуговицей. Я не отводила взгляда от его глаз, превращая этот процесс в самую интимную дегустацию в нашей жизни.

Щелчок. Первая пуговица вышла из петли.

Михаил наклонился и коснулся губами открывшегося участка кожи у ключицы. Щелчок. Вторая пуговица.

Его поцелуи спустились ниже, к ложбинке на груди, заставляя меня выгибаться навстречу.

Наконец-то, последняя пуговица. Китель распахнулся.

— Ты сводишь меня с ума, — прохрипел он, подхватывая меня удобнее и неся к разложенному дивану, который стоял в углу.

— Взаимно, Медведь. Взаимно.

Когда мы упали на мягкий диван, мир сузился до размеров этой комнаты. Не было больше ни прошлого с его ошибками, ни будущего с его неопределённостью. Было только «здесь и сейчас».

Его руки на моём теле были везде. Грубые и нежные одновременно. Он целовал меня так, словно хотел выпить до дна. И я целовала его в ответ.

Я чувствовала каждый шрам на его плечах, каждый бугорок мышц. Я гладила его спину, зарывалась пальцами в волосы, кусала губы, еле сдерживаясь.

— Миша… — я выгнулась дугой, когда его губы нашли особенно чувствительную точку на шее.

— Я здесь, — шептал он, нависая надо мной. — Я держу тебя.

И он действительно держал. Не давал упасть в бездну, но позволял лететь.

Мы лежали, обнявшись, укрытые сбившимся пледом, я положила голову ему на грудь и слышала, как постепенно успокаивается его сердце.

В темноте было тихо, только ветер шумел в соснах за окном.

Мне очень хотелось, чтобы время остановилось, и я могла вдоволь насладиться моментом. Вдруг наступит завтра и заберёт у меня его или снова придётся бежать куда-то.

— Пуговицы целы? — пробормотал он сонным голосом, поглаживая меня по плечу.

Я тихо рассмеялась, уткнувшись носом в его грудь. Теперь я снова чувствовала запахи. От него пахло счастьем, как бы глупо это не звучало.

Мы сутки были на ногах. Пережили конфликт с местным «царьком», убегали по коридорам от прессы, а его волновали пуговицы!

— Целы, Лебедев. Целы. Спи.

Утро наступило предательски рано. Солнечный луч, наглый и яркий, пробился сквозь щёлку в плотных шторах и ударил мне прямо в глаз. Я поморщилась и потянулась, чувствуя приятную ломоту во всём теле.

Я была на диване Миши одна.

С кухни, да, в этой каморке был крошечный закуток с плиткой, доносился запах кофе и шкворчание чего-то вкусного. Я улыбнулась. Мой Медведь готовит завтрак. Идиллия.

Я села, натягивая на себя одеяло, и огляделась. На полу валялись вперемешку наши вещи.

В этот момент, в кармане моего кителя, завибрировал телефон.

Кто бы это ни был, он был очень настойчив.

Я нехотя вылезла из тёплого кокона, накинула футболку Михаила, которая висела на стуле, и достала аппарат.

На экране светился незнакомый московский номер.

Сердце пропустило удар. У меня было предчувствие. То самое, профессиональное, которое никогда не подводит.

— Алло? —мой голос был немного хриплым после бурной ночи.

— Марина Владимировна? — в трубке прозвучал бархатный мужской баритон. — Доброе утро. Это Аркадий Новиков, ресторанный холдинг. Простите за ранний звонок, но дело не терпит отлагательств.

Я замерла. Аркадий Новиков? Лично?

— Доброе утро, — осторожно ответила я, косясь на дверь кухни, откуда доносилось весёлое насвистывание Михаила.

— Марина Владимировна, до нас дошли слухи о вашем… перформансе в Карелии. «Сердце Севера», если не ошибаюсь? Дым, можжевельник, уха в хлебе… Говорят, губернатор до сих пор под впечатлением.