Развод в 45. Богатые тоже платят (СИ) - Беж Рина

Ни в коем случае не ставить на себе крест, считая, что лучшие годы остались позади, а намеренно раздвигать горизонты возможностей.

Пусть не сразу, но постепенно, по чуть-чуть наращивая темп, впускать в свой круг новых людей. Знакомиться с ними, общаться.

Расширять интересы, пробовать новое и необычное во всём.

Позволять себе то, что было раньше почему-то невозможным, как, например, поход в бассейн или в кафе, чтобы съесть давно облюбованный глазами десерт.

А еще любить и быть любимой.

Всенепременно!

— Вика, ты можешь хоть раз обойтись без язвительности и своих тупых шуток? Я серьезно с тобой говорю, — выдергивает из мыслей ворчание Анатолия.

Отчетливо представляю его перекошенную недовольством рожу и улыбаюсь шире.

— Мне-то что с этого? Я имею ввиду твою серьезность, — продолжаю разговор в удобной для себя манере. Кого-то не устраивает, я не против прервать общение. — А по поводу встретиться, гражданин почти бывший муж… мой ответ тебе — нет. Я отказываюсь с тобой встречаться. Мне оно не надо. Абсолютно.

— Я настаиваю!

Снова хмыкаю. Громко.

Да, бешу его. Но чьи, как говорится, проблемы?

— Обсуди свою настоятельность с моим адвокатом, Анатолий. Он тебе доходчиво и по пунктам разложит, что с этим недугом можно сделать. И куда запихнуть, чтобы не зудел.

— У тебя совесть вообще есть? — взрывается Бардин.

Ну да — ну да, нападение — его любимая тема.

— У меня — есть. А ты откуда это слово узнал? В какой-то умной книжке вычитал? — уточняю мягко.

— ВИКА!

— А что ты психуешь? Разве я вру? — разыгрываю недоумение. — Помнится, кувыркаясь с любовницей на снятой для нее квартирке, ты, женатый мужик, этим моральным качеством себя не обременял. Что-то изменилось? Неужто повзрослел, Анатолий Сергеевич?

— Хватит из себя идиотку разыгрывать, Лазовская! — окрик и какой-то грохот на заднем планет. Неужто погром устроил? — Тебе всё хи-ха да ха-ха. А у меня, между прочим, отец за решеткой сидит! У меня мать из больницы из-за приступов не выходит. Моя любимая женщина постоянно в слезах, потому что из-за меня переживает! А ей нельзя переживать, это опасно для здоровья моего ребенка, которого она носит!

Боже мой, какова экспрессия! Каков пассаж! Какова драма!

Так и хочется поаплодировать и крикнуть: «Гениально! Изобрази на бис еще!»

Но, к счастью, время поджимает, и у меня нет его на все эти глупости.

Через десять минут в больницу приезжают родные и друзья Бориса, и конечно же оба Крамора. Потому что спустя почти полтора месяца человека, рискнувшего ради меня своим здоровьем и жизнью, наконец-то выписывают домой.

Да, впереди Бориса ждут еще несколько месяцев реабилитации, но уже сейчас ясно, что он восстановится полностью и сможет без ограничений вернуться к своей полноценной жизни. Есть Бог на свете! Нанятый моим свекром убийца не сделал его инвалидом. И это самый замечательный факт на свете.

Чтобы не терять зря оставшееся время, отодвигаю в сторону игривость и перехожу на деловой тон.

— Бардин, у тебя есть пять минут, чтобы озвучить причину своего звонка. Потом я отключаюсь и всё дальнейшее общение ты продолжаешь только через Крамора, — проговариваю твердо. — Доступно объясняю?

Наверное, Толик проникается, потому что отвечает тоже без истерики.

— Вполне. У меня к тебе предложение, Вика, — держит короткую паузу, наверное, надеясь дождаться проявленного мною любопытства, но, не дождавшись, продолжает. — Давай я перепишу на тебя не пятьдесят, а шестьдесят процентов бизнеса, а ты отзовешь своих церберов.

— Ты о чем? — все же подаю голос.

— Об отце. Ты же врач, а значит, понимаешь, что он не переживет заключения.

— Нет!

— Да будь ты человеком! Никто же не погиб. Зачем ему в тюрьму? Он и так все осознал, поверь. Условного ему будет достаточно.

— Нет, не будет, — четко проговариваю каждое слово. — Твой отец, на минуточку, хотел оставить твоих дочерей без матери, Анатолий. И то, что ему это не удалось, не его заслуга, а других людей. Твой отец — заказчик убийства. Он такой же преступник, как и тот, кто сидел за рулем бетономешалки. И я рада, что он сядет. Надолго. И еще больше я рада, что ни ты, ни те, кто стоит у тебя за спиной, — открыто намекаю на будущего тестя Бардина — Сатоева, — ничего не можете с этим поделать.

О, да. Отец Бориса даже Сатоеву оказался не по зубам. Да так основательно, что Яну Карловичу эти самые зубы обещали проредить, если будет настаивать и давить на судью. Случайно слышала разговор между Романом и Ром Ромычем.

Была ли я рада таким новостям?

Да. Однозначно.

Тем же вечером романтический ужин своему мужчине по этому поводу устроила. Благо, Маришка на полтора месяца свинтила в летний лагерь с подружками, а я на это время перебралась жить к Роману.

— У тебя сердце есть, Вика? — нудит Бардин. — Мой отец просто заигрался. Это возраст.

— Это срок! — припечатываю строго. — А по поводу сердца — да, Толик, оно у меня есть, не сомневайся.

— Погоди-ка, а может это ты мне так мстишь? За измену? — шипит он вдруг, будто свою личную Америку открыл.

Не могу удержаться. Запрокидываю голову и от души смеюсь.

— Бардин, да плевать я хотела на тебя с высокой колокольни. У меня уже давно своя жизнь, яркая и насыщенная, где ты — та самая назойливая муха, которая никак не может угомониться. Но, к счастью, всего через неделю я от тебя окончательно избавлюсь. А по поводу лишних десяти процентов… Анатолий Сергеевич, засунь их себе в то место, которое у тебя постоянно подгорает в страхе, что кто-то тебя оберет.

— Да ты…

— Прощай! — перебиваю, выглянув в окно и заметив выходящего из машины Романа.

Мой мужчина, словно почувствовав, вскидывает голову вверх, безошибочно находит окно моего кабинета, и, улыбнувшись, машет рукой.

Отвечаю ему тем же. Широкой улыбкой до ушей и перебирающими воздух пальчиками.

И только когда Крамор скрывается из виду, ныряя под козырек крыльца, вспоминаю, что Бардин все еще на связи.

— И помни, Толик, всегда помни: я счастлива, что ты мне изменил!

Эпилог

ВИКТОРИЯ

— Обалдеть, сама себе завидую, девчонки, — хмыкает Галина и, перевернувшись на лежаке со спины на живот, тянется к бокалу с игристым. Отпивает глоток, неторопливо раскатывает его на языке и, на секунду зажмурив хитрющие глаза, мурчит, как довольная жизнью кошка. — Конец августа, солнышко, жара, а мы на теплоходе посреди Ладоги девичник отмечаем. Кто бы мог подумать, да, Крамор?!

— М-м-мм, значит, теперь я всё-таки Крамор, а не Лазовская? — смеюсь, подначивая Соболеву.

В браке с Толиком она никогда не называла меня Бардиной. Использовала исключительно девичью фамилию. А тут, надо же, при Ромке исправилась.

— Викусь, ну ты кислятину-то с мороженкой не сравнивай, — назидательно мне выговаривает подруга, еще и пальчиком указательным перед носом помахивает. — Твой Крамор — настоящий мужик, человек слова и дела, сразу видно, что тебя любит. А Бардин — так, смазанная ксерокопия с завышенным самомнением. Одним словом — фу!

— Ой, Галка, как скажешь, так скажешь, — тихонько смеется Иришка. — Но тут я с тобой и руками, и ногами «за». Унылое овно, оно и в Африке унылое овно.

— Идеальный тост. Предлагаю чин-чин за умные мысли!

Соболева протягивает свой бокал Федоровой. Та с ней чокается.

Я присоединяюсь.

— А вообще, девочки, классно это — менять традиции, — добавляет Галина.

— Какие именно? — уточняю я у нее и, выбрав на столике вазочку с ежевикой, утаскиваю ту к себе на живот.

Ей же протягиваю парочку плоских нектаринов, которые она обожает.

— Как какие, Вик? Те самые, — подмигивает наша главная заводила. — Сначала девичник отмечать и только потом замуж выходить, — повертев фрукт и выбрав самый сочный бочок, она откусывает сразу четверть. Прожевывает, едва не урча от удовольствия. Облизывается и с довольной улыбкой продолжает. — То ли дело у нас вышло. Всё наоборот. Мы сначала тебя замуж за Ромыча выдали, а теперь вот с чистой совестью расслабляемся и отдыхаем чисто девочками. Еще и на теплоходе твоего мужа, да целых три дня. Ляпота же, согласись Ириш!