Я ведь приготовилась держать оборону, а он ведет себя… нормально. Уверенно, настойчиво, но без давления.
После обеда Никита начинает ныть, что он устал и "все дома одинаковые", и мы идем на горку во дворе одного из жилых комплексов.
Я сажусь на лавку и смотрю, как он носится.
Горан стоит неподалеку. Не над душой, но держит ситуацию под контролем.
Я ловлю себя на том, что постоянно проверяю, как он с ним. Что он делает. Как говорит. Словно бы оцениваю.
Зачем я это делаю? Что я хочу увидеть?
Я и сама не знаю.
Никита съезжает один раз. Второй. Третий.
На четвертый он поскальзывается и съезжает вниз неловко, с переворотом.
Я моментально вскакиваю. Сердце тревожно колотится.
— Никита!
Он садится в снегу, губы дрожат, глаза блестят от слез.
Но Горан оказывается возле него раньше.
В отличие от меня, он не суетится и не паникует.
Приседает рядом на корточки.
— Дай посмотрю.
Никита мужественно пытается держаться, но в итоге слезы все равно текут из глаз.
— Больно, — шепчет он.
— Конечно больно. Ты ж не по ковру съехал.
Горан аккуратно закатывает штанину. Колено содрано, но ничего критичного.
— Это геройское падение, — говорит он серьезно. — За такие обычно медали дают.
Никита всхлипывает.
— Правда?
— Конечно. Но сначала надо обработать. Потерпишь немного?
Никита кивает сквозь слезы.
Я стою в шаге от них, уже собираясь вмешаться, но все же не вмешиваюсь, а решаю посмотреть.
Горан достает из машину аптечку, обрабатывает колено, дует, но не сюсюкает, и не обращается с Никитой как с хрустальной вазой.
А у меня такое странное чувство в груди.
Потому что я столько лет жила с мыслью, что он выбрал не нас.
Что ему не нужно это все. Мы не нужны.
А сейчас он стоит на коленях в снегу, намочив дорогие штаны, и заклеивает пластырем колено моему сыну.
Нашему сыну.
И делает это с таким видом, будто важнее в мире ничего нет.
— Все. Теперь у тебя боевое колено. Будешь всем показывать и говорить, что сражался.
Никита снова всхлипывает, но уже с интересом:
— С кем?
— Со льдом.
И они смотрят друг на друга с таким серьезным видом, что мне хочется улыбнуться.
Через пять минут Никита снова лезет на лестницу.
— Я сам!
— Давай, — спокойно говорит Горан. — Только ногу ставь нормально.
Я смотрю на Горана и понимаю, что он сейчас не играет. Не смотрит на меня, не старается понравиться, он просто делает. Так, как считает правильным.
И я не знаю, то ли это просто вина и попытка все загладить, то ли…
Я смотрю на сына — он не насторожен, не закрыт, как это часто бывает с малознакомыми людьми. И не держится на расстоянии.
Напротив, он болтает с Гораном так, будто давно его знает.
А позже, когда мы идем к машине, Никита автоматически хватает его за руку, переходя дорогу.
Не меня, а его.
Я это замечаю.
И Горан замечает, но ничего не говорит.
И я тоже молчу.
Вечером Никита засыпает быстро.
Устал. Наигрался. Наплакался на горке, потом смеялся так, что икал.
Горан сидит рядом с ним чуть дольше, чем нужно.
Я стою в дверях, не двигаясь, и молча смотрю на него.
Он осторожно поправляет одеяло.
Проводит пальцами по волосам.
Очень аккуратно.
Такое ощущение, будто боится, что ему скажут — не имеешь права.
Но нет, я не скажу.
Потому что, не знаю уж как насчет Горана, но Никита такое право точно имеет.
Имеет право на отца.
— А ты завтра будешь строить со мной Лего? — бормочет Никита.
Горан замирает.
— Буду, — говорит он тихо, почти хрипло.
Я чувствую, как у меня внутри дергается что-то болезненное.
Мы выходим в коридор.
И вот тут — один на один, без буфера в виде Никиты, становится тяжело.
Чувствую, как внутри поднимается то, что я так старательно туда пять лет запрятывала.
Я облокачиваюсь о стену.
— Ты понимаешь, что деньгами это не закрывается?
Мой голос звучит ровно, хотя внутри дрожит буквально все.
— Понимаю.
Горан не спорит, и это раздражает.
— И квартирой не закрывается.
— Понимаю.
Меня начинает уже по-настоящему злить это его "понимаю".
— И тем, что ты вдруг решил быть хорошим отцом — тоже!
Он вздрагивает. Чуть-чуть. Но не огрызается.
— Я не пытаюсь быть хорошим, Ян. Я пытаюсь быть вообще хоть каким-то.
Вот это уже больнее.
Я отворачиваюсь.
И вдруг говорю неожиданно для самой себя.
— Ты сломал меня тогда, Горан. Ты это понимаешь?
Глава 65
— Ты сломал меня тогда, Горан. Ты это понимаешь?
Не знаю, зачем я это говорю.
Я ведь так долго разыгрывала равнодушие, пыталась не показывать ему свою боль, а тут…
Горан отвечает не сразу.
Не потому что подбирает слова, а потому что, кажется, не дышит.
— Да, — говорит он наконец.
И это звучит так, что у меня в груди словно что-то обрывается.
Я горько усмехаюсь.
— Нет. Не понимаешь. Ты ушел, а я осталась. И я каждый день просыпалась с мыслью, что я недостаточно хороша. Что меня выбрали — и не выбрали. Я думала, что со мной что-то не так. Я жила с этим. Пять лет.
Он сглатывает.
— Яна…
Я поднимаю руку, останавливая его. Нет уж, сейчас я все скажу.
— Я была одна в роддоме. Одна. Все выходили к мужьям, чтобы показать ребенка, а я… мне даже фото Никиты отправить было некому.
Я говорю тихо, сдавленно, чувствуя, как перехватывает горло и щиплет глаза.
— А выписка… Знаешь, как это было? Я тебе расскажу. Всех красиво встречали. Цветы, шары, смех, фотографии… А я стояла — в одной руке ребенок, в другой пакет с вещами, и не знала, как открыть дверь такси.
Горан вздрагивает, но я продолжаю. Уже просто не могу остановиться.
— Знаешь, ночами я боялась заснуть. Боялась, что если усну слишком крепко — что-то случится, а я не услышу.
Он опускает голову.
— Когда Никита в первый раз заболел — температура ночью резко поднялась, я тряслась так, что не могла нормально набрать номер скорой. У меня руки не слушались. И я думала только об одном — мне, если что, даже некому позвонить.
Слышу, как мой голос начинает дрожать.
— Дело не в квартире даже и не в деньгах. Я просто… устала быть одной. Постоянно. Устала решать все сама. Устала делать вид, что сильная. Устала не плакать, потому что некому пожаловаться.
Он закрывает глаза, и я вижу, как у него дрожит челюсть. Впервые такое вижу.
— Хватит, — говорит он глухо.
Но это не раздражение, я вижу.
Он не выдерживает.
Я смотрю на него.
— Знаешь, я не ненавидела тебя каждый день, — тихо добавляю. — Иногда я просто скучала.
Горан резко и шумно втягивает в себя воздух. Лицо искажает болезненная судорога.
Он резко делает шаг ко мне.
Берет меня за плечи и прижимает к себе.
— Господи… — выдыхает он. — Яна…
Я вдыхаю его запах — такой болезненно знакомый и родной, а он прижимает меня к себе так крепко, словно боится упустить.
— Я даже представить себе не мог… — глухо говорит он и обрывает фразу. — Я думал, ты злишься. Думал, ненавидишь. Но что все так… Какой же я идиот…
Я чувствую, как у него сбивается дыхание. Он зарывается лицом мне в волосы.
Мы стоим так неподвижно, а у меня перед глазами пелена из слез.
Горан чуть отстраняется и берет в ладони мое лицо. Очень осторожно.
Его пальцы чуть шероховатые и теплые.
— Я не знаю, что сказать, — тихо говорит он. — Все, что бы ни сказал — будет звучать сейчас нелепо.
Он сглатывает, и я впервые вижу, как у него дрожат ресницы, и моргает он слишком быстро.
— Я не прошу тебя забыть, — говорит он. — И не прошу простить сегодня. Я вообще не знаю, имею ли право что-то просить.
Он выглядит уставшим. По-настоящему.
