Из моего района выходит толпа. Молодые люди, женщины и подростки, все несут различные плакаты и баннеры для протеста, и глаза Кенана следят за ними. Его челюсть сжимается, и я тут же касаюсь его локтя, отчаянно пытаясь привязать его обратно к себе. Возвращаясь к данному им обещанию.
Пылающий взгляд исчезает, когда он смотрит на меня сверху вниз, и я снова могу дышать. Я прижимаю руку к своему кольцу. Его глаза падают на движение, и его взгляд прослеживает мои шрамы.
Мой дом маячит вдалеке, и я достаю ключи. Мои нервы внезапно оживают, когда я отпираю дверь, поскольку я понимаю, что Кенан и я будем жить под одной крышей.
Вместе.
Где он будет спать? Лейла позволит мне использовать ее спальню для Ламы и Юсуфа. Может быть, она останется со мной в моей, а Кенан может занять диван.
Он будет в нескольких шагах от меня. Всего в одном коридоре отсюда.
— Лейла, — кричу я, когда захожу, прогоняя бабочек из живота. — Я дома, Кенан, его брат и сестра здесь!
Тишина отвечает мне, и волосы на затылке встают дыбом. Она в порядке. Я просто параноидальный беспорядок, который воспринимает каждую паузу тишины как опасность.
— Входите, — говорю я Кенану. — Лейла, наверное, все еще спит.
Они заходят внутрь, и Кенан закрывает за ними дверь. Все кажется слишком реальным. Рост Кенана заполняет узкий коридор, и Юсуф с любопытством выглядывает из-за спины брата. Кенан ставит Ламу на ноги и говорит им обоим снять обувь, пока я ищу Лейлу.
Когда я захожу в гостиную, я вижу, что она сидит на диване с отсутствующим выражением лица. Она смотрит на свою картину моря, словно пытается разделить каждый мазок кисти. Ее волосы волнами ниспадают на плечи, одна рука покоится на животе.
— Лейла! — говорю я громко, и она подпрыгивает.
— Салама! Ты меня напугала!
— Я просто позвала тебя. Все в порядке?
Она улыбается, но это выглядит пугающе.
— Я в порядке.
Я делаю шаг вперед.
— Ты уверена? Почему ты так на меня смотришь?
Она заправляет волосы за ухо.
— Ностальгия по хорошим денькам. Помнишь, как я это рисовала? — она кивает на картину с морем.
— Конечно.
Она слегка улыбается.
— Помнишь, как я ее ненавидела, когда закончила?
— Цвета все не те! — вскрикнула она, темно-синие полосы на лбу и щеках. Она рисовала последние семь часов, не вставая с места, чтобы попить или поесть. Ее фартук с рисунком в виде ромашек был заляпан синими и серыми оттенками. Она позвонила мне в панике, едва успев произнести два слова по телефону. — Цвета! Тьфу. Это мусор!
Я рассмеялась, оглядывая гостиную. Краска была разбрызгана по латексу, положенному для защиты полов. Остальная мебель была сложена у стены, чтобы освободить место для творчества Лейлы. Она стояла в центре урагана, со слезами на глазах держа холст, ее волосы были завязаны в небрежный пучок.
— Ты шутишь? — воскликнула я, подходя к ней, осторожно, чтобы не пнуть открытый набор акриловых красок. — Посмотри на него!
— Я шучу! — завопила она. — Это заняло семь часов моей жизни, Салама!
Выхватываю у нее холст и кладу его на каминную полку. Я заставляю ее встать посередине, лицом к нему.
— Нет, не шутишь. Закрой глаза.
Она так и сделала.
— Представь себе шторм, решающий, бушевать ли ему в море. Глухомань. Ни одного корабля в поле зрения. Ни одного человека. Представь себе цвета, которые никогда не увидит ни один человек. Шторм будет реветь и рваться на волнах, и там никого не будет, чтобы увидеть это. А может быть и нет. Может быть, тучи разойдутся и засияет солнце.
Она глубоко вздохнула.
— Теперь открой глаза.
Я улыбнулась.
— Ты запечатлела то, чего никто никогда не видел. Это твое воображение.
Она повернулась ко мне, сияя.
— Спасибо.
— Ты помнишь это? — снова спрашивает Лейла с дивана, и у меня в горле образуется странный комок.
— Да.
— Ты сделала это одной из моих любимых картин, —в ее голосе есть что-то, чего я не могу расшифровать. Что-то меланхоличное.
— Тогда почему ты выглядишь такой грустной?
Она качает головой.
— Я не такая. Я хочу, чтобы ты знала, какая ты невероятная. Как ты трогаешь жизни людей.
— Салама? — говорит Кенан позади меня, и я тут же подпрыгиваю перед Лейлой, скрывая ее от него. Его брови нахмурены, его глаза прикованы к моему лицу.
— Кенан! — ругаюсь я. — Что ты делаешь? На Лейле нет хиджаба!
— Лейла? — повторяет он.
— Да! — отмахиваюсь я от него. — Лейла, надень шарф или что-нибудь еще.
— У меня ничего нет, — угрюмо отвечает она.
— Найди что-нибудь! — говорю я раздраженно.
Кенан смущается, а затем его губы раздвигаются.
— Салама.
Я заглядываю через плечо, чтобы проверить, нашла ли Лейла шаль или покрывало. Она роется в подушках, надувая губы.
— Салама, — голос Кенана становится тверже, и я смотрю на него.
— Что? — резко бросаю я. — Почему ты все еще здесь?
Он колеблется.
— Я пришел, потому что услышал, как ты разговариваешь, и никто не отвечает. Я подумал, что-то случилось.
Теперь я в замешательстве.
— Что? Я разговариваю с Лейлой.
Он осторожно подходит ко мне, словно приближаясь к раненому оленю.
— Нет, ты не разговариваешь.
Мои руки тяжело падают по бокам.
— Извини?
Кенан тянется к моим рукам, обхватывая их своими теплыми руками.
— Салама, здесь никого нет. Лейлы нет. Я ее не вижу.
Глава 29
Я смеюсь.
Выражение лица Кенана – смесь грусти и паники.
— Конечно, ты ее не видишь, — говорю я. — Я стою перед тобой, глупыш.
Он проводит рукой по волосам.
— Стоя передо мной, ты на самом деле не скрываешь диван.
Я оборачиваюсь и вижу Лейлу, сидящую на этом диване, ее руки обнимают ее беременный живот. Ее волосы каштановые, а глаза — синие, как океан, и я могу ее видеть. Могу чувствовать ее запах и прикасаться к ней.
— Лейла? — говорю я в панике.
Она грустно улыбается.
— Мне жаль, Салама.
Новый страх тянет мое сердце через черную бездну, и я спотыкаюсь вперед, падая на колени перед ней.
— Кенан, — говорю я глухим голосом. — Я умоляю тебя. Пожалуйста, скажи мне, что ты ее видишь. Пожалуйста, скажи мне, что ты видишь ее лицо и синее платье, которое на ней.
Кенан шевелится позади меня.
— Я не вижу, — тихо говорит он. — Это просто диван.
Лейла касается моей щеки.
— Я настоящая в твоем сердце.
Из меня вырывается сдавленный звук.
— Нет. Нет, ты врешь.
Она закусывает губу, слезы текут.
— Помнишь стрельбу в октябре?
Я пуста. Сгоревшее дерево.
По мере того, как она продолжает, каждое ее слово тянет за собой нить, и еще одну, и еще одну, пока я полностью не разворачиваюсь.
— Я пошла в продуктовый магазин в конце дороги. Там был снайпер. Я не выжила. Истекала кровью, но меня смогли отнести домой в последние минуты. Я умерла у входной двери.
Мои руки трясутся, агония раскалывает мой скелет, и я издаю сдавленный крик.
Я была в больнице, когда это случилось. Лейла умерла без меня, чтобы держать ее за руку. Фрагменты моих воспоминаний приходят брызгами, просачиваясь сквозь те, которые я сама себе сфабриковала. Я побежала домой, но все было кончено. Она возвращалась из супермаркета, когда пуля военного снайпера прошла через ее голову. А другая через матку. След крови снаружи на потрескавшемся тротуаре — ее. Он был густым, не желавшим растворяться в земле. Вот так вот ее увезли от меня. И мою племянницу увезли. И я была совсем одна.
Похороны Лейлы были поспешными, в тот же день. Некоторые из моих соседей помогли мне вымыть ее и завернуть в белое, и ее уложили рядом с родителями.
