– Да ладно? – Ответил я, и Камилла пискнула в трубку:
– Я должна была предупредить и сказать, что, наверное, планы поменялись, но я закрутилась и забылась. У меня немного проект подгорает, и поэтому приезд мамы Марины для меня просто спасением был.
– Да ты что, дочка, милая моя. – Медленно протянул я, потирая щетину.
А ведь хотел увидеть. Так хотел сильно, что с трудом сдерживал себя, чтобы не рявкнуть: “адрес, адрес, какой торговый центр, где” С трудом сдерживался.
Полгода прошло.
Почти полгода.
Какая она?
Улыбается? Она теперь ярче улыбается.
– Да… – От непонимания и растерянности я замолчал.
– Папа Егор, у вас всё хорошо?
– Ах да, прости, прости. – Лениво отозвался. – Ты говоришь, в какой торговый центр они поехали? Я, конечно, понимаю, Риммочку можно забрать, но вот по поводу Назара не уверен, что мама будет рада.
– Сейчас скажу, сейчас скажу. Они в “Меге”, там же у нас каток.
– Ага, хорошо. Потом позвоню, малыш. – Мягко отозвался.
Я понимаю, что ни Камила, ни Люба, ни мелкие не должны получать от меня нагоняи. В конце концов, здесь женщины и дети. Это Андрей с Вадимом могут получать, потому что мужики взрослые, самостоятельные.
Я подъехал на парковку и тяжело вздохнул, потому что мест не было свободных. Все в преддверии праздника. Город бушевал и бился в состоянии какой-то хаотичной, карнавальной агонии.
Бесило ли это меня?
Да. Потому что были пробки. Потому что теперь в загородный дом ездить было сложнее. И рождались идеи на время таких мероприятий вообще забуриться в квартиру. Но всё как-то откладывал. Наверное, потому, что не хотел я никуда уезжать из дома – там Мариной пахло.
И нет, не старостью.
А её стилем, подачей, привычками. Вот я никогда не замечал за женщинами, за знакомыми, да даже Люба и Камилла, я никогда не замечал, чтобы у них были какие-то особенные бытовые привычки. А вот у Марины были: тёмный тростниковый сахар стоял в одной сахарнице, кусковой тростниковый в другой, белый в третьей, белый кусковой в четвертой. Эти сахарницы стояли на вертушке, чтобы к каждому напитку подобрать свой. Марина была какая-то собранная, целая, и она знала, предугадывала большинство тех или иных желаний.
Или вот когда мы дом строили. Марина не носилась, как курица с отрубленной головой. Она чётко знала.
– Так, ребята. – Медленно произнесла она на одной встрече с дизайнерами и планировщиками. – Вот смотрите: у кухни должна быть своя отдельная кладовая. Потом смотрите: у нас есть зоны ванных комнат и туалетов. Но это никак не относится к тому, что эти зоны должны соприкасаться с прачечной и котельной. Отдельной комнатой делаем пространство под глажку белья.
Вот в чем заключалась её целостность. Если это было видно в поведении, то в жизни это создавало безумно много комфорта, что ли.
Да, царица в этом деле она.
Поэтому я не мог уехать. Те полгода, которые были после развода, они даже тяжело воспринимались. Я не хотел так задыхаться без того, что мне любо и привычно.
Но к Марине я хотел не из-за привычного и постоянного. А просто потому, что она смеялась до икоты по ночам или вот волосы распускала, выходя из душа. От неё веяло до безумия чем-то правильным таким, что у неправильного меня сносило крышу и хотелось прикоснуться к тому, что идеально.
Я люблю её всей душой.
Оказывается, когда отпускаешь того, кого любишь – это пытка медленная, болезненная.
Забурившись в один из парковочных карманов в торговом центре, я недовольно поджал губы, глядя, как из дверей на парковку вываливается стайка ряженых школьников с сиропами, попкорном и прочей лабудой. Они же ничего перед глазами не видят, навернутся и загадят мне пальто.
Я передёрнул плечами, двинулся к эскалатору. Поднялся на этаж, растерявшись, стоял и долго не мог понять: какого черта и где находится этот дебильный каток. Потом всё-таки сообразил и пошёл к фудкорту.
Тоже люди странные: тут же жрём, тут же катаемся. Никакой эстетики. Вот если б Марина планировала торговый центр, она бы точно разделила всё правильно. А не эти криворукие рукожопы.
Приблизившись к бортику катка, где детки держались за пингвинов, чтобы не упасть, я стал всматриваться в лица всех, чтобы найти Марину и мелких.
Я нашёл. Назар держался за своего пингвина, толкая его вперёд. За него зацепилась Риммочка. А позади них, придерживая и пританцовывая на коньках, ехала Марина. Широкие джинсы какие-то, которые открывали пупок, и кофта короткая такая, которая только грудь закрывала. И была цвета такого нетипичного жёлтого, как лимонный щербет.
У меня дыхание перехватило. Да так сильно, что я положил руку на грудь.
Песня ещё дурацкая, в такт которой Марина, отвлекаясь иногда двигалась на коньках. Она ожила за эти полгода. Она как будто никогда со мной не разводилась. Она была абсолютно не той, которая стояла напротив меня в душной спальне, пропахшей лекарствами и потом, и выговаривала злые, правдивые слова. Она не была той женщиной из моих воспоминаний.
Она была другой.
– Папа! – Взвизгнул Назар, разворачивая своего пингвина в мою сторону.
И в этот момент Марина посмотрела мне в глаза пристально, долго.
Я понял, что меня этот взгляд с ума сведёт.
Глава 72
Марина.
Когда-то надо заканчивать вояж и возвращаться домой.
Если честно, я бы уже через месяц вернулась, но поняла, что ещё болит. Я вообще дала себе слово, что не появлюсь дома до тех пор, пока не успокоюсь, пока не пойму, что, чтобы ни произошло, меня это уже не тронет. А потом Люба призналась, что папа купил мне путёвку в Сербию.
И это было даже интересно.
Я не понимала, как далеко зайдёт Егор.
А потом был ещё один круиз. На этот раз начинался он в другой стране, но был точно таким же насыщенным, как и первый. А потом я просто решила выдохнуть от поездок, и Люба призналась, что отец взял в Италию шоппинг-тур. А потом была Испания и Барселона, где я, бродя по улочкам, напитывалась историей и какой-то лёгкостью.
Но когда-то домой надо вернуться. Не потому, что я должна была, а потому что мне просто, наверное, этого хотелось.
И я вернулась.
Прилетела с двумя пересадками в заснеженный и такой суровый родной город. Поправила на себе воротник короткой, тонкой бежевой куртки и перетряхнула плечами. Слава богу, Вадим встречал. Подлетел ко мне, накинул на плечи мою шубу.
– Ты сейчас вся продрогнешь. Какая ты загорелая.
– Какой ты у меня родной. – Ласково произнесла, гладя сына по щеке. – Я так скучала.
– Идём, бегом, бегом, бегом. У меня в машине горячий кофе есть. Специально для тебя. Как ты любишь: мягкий, немного с карамелью и большой пенной шапочкой из молока.
Он подхватил мои чемоданы, и мы двинулись к его машине, в которой вкусно пахло чем-то похожим на хвою и жжёное дерево.
– Ты как? Как ты здесь? Рассказывай, рассказывай.
Да, мы все общались, но смотреть в искрящиеся глаза сына, наблюдать за тем, как он изменился, было ни с чем не сравнимое чувство.
– Да, у меня всё отлично. Отец всё-таки добился своего и захомутал меня. Знаешь, мне даже это нравится. Потому что, оказывается, я очень неплох.
– Ты очень хорош, Вадим. – Усмехнувшись, произнесла я, целуя сына в щеку.
– Тебя куда? В квартиру?
– Вези меня в квартиру. Я завтра проедусь по всем.
– На Андрея не рассчитывай, он будет занят.
– Ну, хотя бы с Камиллой увижусь. Мелких повидаю. – Пожала я плечами. – С Андрюхой уж ладно, до выходных потерплю.
Достаточно того, что я смогу ему позвонить нормально по видеосвязи.
Люба приехала в городскую квартиру. Она жила на два дома: когда-то с папой, когда-то одна. Но к моему приезду она вернулась в город и вереща прыгала вокруг меня, вешаясь на шею.
– Я так по тебе скучала, мам.
– Так и скажи, что ты скучала по утренним оладушкам.
– Нет. – Искристо отозвалась Люба. – Оладушки я научилась печь сама. Я именно по тебе скучала. Очень, очень сильно. – Тихо произнесла дочь и вздохнула. – А ещё мне просто очень хотелось, чтобы я видела тебя не через экран телефона, а на самом деле, взаправду.
