Это все монтаж - Девор Лори

Моя жизнь сжимается. Она состоит из средненького номера в отеле, продюсеров, Генри и двух прекрасных девочек, с которыми мы поочередно исчезаем.

Когда я впрягалась во всю эту историю, я думала – идиотка, – что так хотя бы на мир посмотрю, освобожусь от замкнутости, которую начала чувствовать в жизни. Вместо этого я заперта в крошечной комнате. Какая непревзойденно жестокая шутка.

Вчера Генри вытащил меня немного прогуляться с еще одним членом съемочной группы, у которого был выходной. Я была настолько сосредоточена на том, как мы с Генри выглядим со стороны, что ни о чем другом думать не могла. Сегодня последний день перед моим свиданием с ночевкой, и Генри приносит мне новую книгу, уже в который раз за неделю. Небольшой утешительный приз.

– Это ты, – говорю, когда он заходит ко мне с сумкой на плече и закрывает за собой дверь.

– Это всегда я. – Он достает из сумки бутылку красного вина, которую купил мне на одном из парижских рынков, и новую книжку. Это роман Кертис Ситтенфилд, и я его уже читала, но Генри хотя бы знает, что мне нравится.

– А где мой фромаж? – спрашиваю я.

– Мило. Только я знаю, что ты почти ничего не ешь. У тебя в холодильнике уже два фромажа, а вчерашний багет вовсю черствеет. Хочешь, я все это принесу, и мы перекусим?

Я откидываюсь на диван и складываю руки на груди.

– Кто вообще может есть в таких условиях?

Он молчит, только вздыхает, подходит к холодильнику и кладет туда пару бутылок воды.

– Что ты сегодня делала? – Я слышу его вопрос, но не могу отвести глаз от своих ладоней, от своих рук. Какой же жалостливо-маленькой и слабой я выгляжу и чувствую себя сейчас! Пытаюсь сделать глубокий вдох, но у меня не выходит. На глаза наворачиваются слезы. Я тянусь рукой ко рту, пытаюсь заставить себя вдохнуть, выдохнуть – хоть что-нибудь. Теперь я действительно не могу дышать, мое тело физически отражает мои мысли, как будто у него больше власти, чем у меня.

– Эй, – Генри опускается передо мной на корточки, обхватывает мои запястья. Я все еще пялюсь на них. – Жак.

Машинально шарахаюсь от него. Генри отпускает мои руки, но не уходит.

– Жак, послушай меня, – говорит он, опуская ладони на мои бедра. Я задыхаюсь на вдохе и не поднимаю голову.

– Дыши, – говорит он, слегка сжимая меня пальцами. Я концентрируюсь на боли, хрипло дышу и как могу сдерживаюсь, чтобы не расплакаться при нем. – Ты в порядке.

– Я, – начинаю, но не могу договорить. Еще один поверхностный вдох, – я не в порядке. – Прижимаю ладонь к груди и опускаю руки.

– Ладно, – соглашается он, – ты не в порядке.

Смотрю в его темные глаза, на его спокойное лицо. И думаю: он видел такое уже тысячи раз. У тысячи участниц.

Той ночью, в его номере в Шарлотт, он смотрел на меня точно так же. Открыто. Не боясь, что нас поймают. С каким-то первобытным выражением в глазах, когда запускал пальцы в мои волосы. Мы занимались сексом, а потом пили красное вино, запутавшись в его простынях.

– В общем, – сказал он тогда, – мой отец свалил во Вьетнам буквально через полгода после маминой смерти и еще через месяц женился на моей ровеснице, – он перестал гладить меня по обнаженной спине и сделал эффектный жест рукой, – короче, моя мачи^[46] – мамина сестра – позвонила мне в жутчайшей истерике, когда об этом услышала.

Я поднялась на локти, лежа грудью на подушке, и посмотрела на него.

– Почему же ты тогда остался в Лос-Анджелесе?

Он пожал плечами:

– Понятия не имею. Наверное, было неплохо жить где-то, где все напоминало мне о маме. Сложно объяснить, но в первые несколько лет мне это было необходимо. Плюс работа. Так было легче. Я полностью погрузился в работу.

– Понимаю, – сказала я, хватая свой бокал с тумбочки.

– Помнишь «семейные обстоятельства» в день, когда мы должны были познакомиться? Мне пришлось лететь во Вьетнам, потому что мой отец напился в баре, подрался с кем-то, а потом заявил жене, что пойдет топиться в Южно-Китайском море. Как любой нормальный уравновешенный человек, знаешь.

– Ой, – сказала я. – Соболезную.

– Я тоже, – с горечью ответил он. – А теперь рассказывай свою печальную историю. Нью-Йорк.

– Мое падение, – ответила я.

Он приподнял бровь:

– Но Нью-Йорк же был твоей землей обетованной?

– Ага, – сказала я, отрываясь от вина и кивая. – Поначалу. И опубликованный роман был моим горшком золота по ту сторону радуги. Чтобы не смешивать метафоры.

– Ни за что, – усмехнулся он. Я выудила из-под себя подушку и ударила его. – Эй! – Он навалился на меня сверху, притворяясь, что борется, а потом привлек меня к себе за подбородок, наклонился и поцеловал. – Так что там с Нью-Йорком? – переспросил он.

– Как ты можешь в такой момент думать о Нью-Йорке? – шепнула я в ответ, убирая с его лба темную прядь волос.

– Расскажи мне, – сказал он. – Расскажи мне без камер.

Эти его слова что-то для меня значили.

– Нью-Йорк был моей Страной Чудес. На каждом углу новая кроличья нора, и я думала, что исследую их все. Стану сотней тысяч разных людей, напишу миллион разных историй. Не буду такой, как все остальные.

– И?

– И… – я рассмеялась, – все равно стала. Вышло очень утомительно. Я ничем не отличалась от любой другой одинокой девчонки в Нью-Йорке, которой всю жизнь твердили, что она не похожа на других, что она – особенная.

Он придвинулся ко мне поближе, обнимая меня одной рукой и нависая надо мной, облокотившись о кровать.

– Чего вообще хорошего в том, чтобы быть особенным? – спросил он.

– Ну, – я легко улыбнулась, – я смотрела это шоу. Разве это не верный способ завоевать девушку?

Он рассмеялся и снова поцеловал меня.

Тот вечер в номере как будто существует в своем собственном измерении, куда можно добраться только через червоточину, которой мне, увы, скорее всего, не воссоздать. Вот о чем я размышляю, сидя в этом крошечном французском номере, как в ловушке.

– Что, если я просто сделаю это? – говорю я, когда мой пульс немного успокаивается. – Сознаюсь во всем, пока Маркус на нас не донес? – неровно вздыхаю.

Сложно не заметить, как он дергается.

– Хочешь доиграть до конца?

– Не знаю, – говорю я. Он поднимается на ноги и идет к холодильнику. Возвращается и вручает мне бутылку воды. Я беру ее, делаю большой глоток и только потом снова на него смотрю. – Хочу ли?

– Ты говоришь, мы с тобой… – Он оглядывается, как будто ожидает, что кто-то сейчас выскочит из какого-нибудь потаенного места за мебелью.

– Мы с тобой… – говорю я.

– Ага, – отвечает он. – Вот именно. Чего, в таком случае, ты этим добьешься?

Его вопрос заставляет меня опешить. Когда я вообще в последний раз думала, что добьюсь в этом бедламе чего-то, кроме боли и стыда?

– Не знаю, – признаюсь я. – Избавлюсь от этого кошмара.

– И окажешься посреди нового, – быстро отвечает Генри. – Просто… Мне кажется, что так ты себе только хуже сделаешь, Жак. Войдешь в историю как та девчонка, которая трахнула продюсера на «Единственной». Это не ты. Ты – автор. Ты из тех женщин, на которых равняются другие женщины.

– Говорит продюсер, которого я трахнула, – отвечаю я.

Генри смотрит на меня и медленно сглатывает.

– Не поддавайся на его блеф. Пережди. Не будет же он делать тебе предложение, просто чтобы мне насолить.

– Ты в этом так уверен? – спрашиваю. – Как по мне, так он уже предостаточно сделал, только чтобы тебе насолить.

– Маркус слишком озабочен своим имиджем, чтобы пойти на такое. Он хочет как можно дольше оставаться на слуху, а это возможно только с по уши в него влюбленной девочкой. Всем прекрасно видно, что это не ты. Продолжай играть, дай ему себя бросить и выиграй. Книжные продажи, сочувствие – и не идя при этом на шаг, который, я знаю, тебе совсем не хочется делать. Ты не хочешь светить на публику грязным бельем.

Я чувствую, как уступаю, поддаюсь этой идее, идее снова стать собой. Жаклин Мэттис, автор бестселлеров по версии New York Times.