Белоснежка для босса (СИ) - Амурская Алёна

В комнате повисает удушающая тишина, нарушаемая только надрывными рыданиями девушки.

Она ползает по ковру, пытаясь вырваться из стальной хватки замершего Бейбарыса. Тот нависает над ней, как скала, ожидая лишь одного кивка хозяина, чтобы утащить её за дверь. Девушка поворачивает ко мне свое залитое слезами лицо и смотрит на меня такими умоляющими, полными смертельной агонии глазами, что у меня сердце разрывается. В этом взгляде - мольба о спасении. Надежда утопающего, цепляющегося за соломинку.

Герман даже не смотрит на свою жертву. Для него её страдания - это просто фон. Пустой звук. Его блестящие глаза клещами прикованы к моему лицу, пока он жадно, как голодный вампир, впитывает каждую мою эмоцию.

И тут до меня доходит вся суть его замысла

Он притащил сюда эту девчонку не просто ради мести Медведским, а с самого начала всё просчитал. Зная моё обостренное чувство справедливости и то, что я физически не могу пройти мимо чужой боли, он филигранно переложил ответственность за её жизнь на мои плечи. Загнал меня в угол, ожидая, что сейчас я начну хоронить свою гордость, размазывать сопли по лицу и ломаться пополам от великой трагедии.

Но я смотрю в его лихорадочно блестящие глаза, и где-то глубоко внутри меня, под слоем страха, вдруг просыпается холодный житейский цинизм умудренной опытом женщины.

И это всё? Серьезно?

Сыграть роль идеальной, послушной куклы, чтобы потянуть время и спасти жизнь невинной избитой девчонки? Да это сущий пустяк. Я - взрослая женщина, мать, повидавшая в этой жизни всякое дерьмо, а не наивная книжная дурочка-идеалистка, для которой абстрактная женская честь важнее реального пульса. Гордость - это вообще слишком дорогое удовольствие, когда на кону стоят жизни.

Да что уж там кривить душой...

Даже если ради спасения нас обеих мне придется в итоге переспать с этим психопатом... я это сделаю. Сопротивляться до смерти, когда счет идет на часы, - непроходимая глупость. В конце концов, это всего лишь физиология. Мерзко, тошнотворно, но не смертельно. Жизнь не бывает только белой или черной, и иногда нужно пожертвовать малым, чтобы не потерять главное.

Конечно, это не отменяет того, что увиливать, хитрить и тянуть время до последнего я буду по полной программе.

Батянин бы меня понял. Он слишком умный, битый жизнью мужчина, чтобы судить женщину за то, что она выбрала выживание в безвыходном капкане. А если мужчина не способен понять и простить свою женщину после такого... значит, не так уж он и умен, и грош цена его любви!

Но Батянин не такой. Я уверена в этом.

Так что выбора у меня действительно нет. Но не потому, что Герман меня сломил, а потому, что я сама, в трезвом уме и твердой памяти, выбираю сыграть по его правилам.

Глава 44. Жестокий трудный ребенок

Намеренно не смотрю на рыдающую девчонку, которая сейчас дрожит на полу. Нельзя. Запрещено.

Если я сейчас позволю себе посмотреть на её лицо и впущу в себя её животный скулеж, то моя эмпатия меня просто сожрет с потрохами. Я потеряю контроль, скачусь в истерику, начну умолять, и тогда мы обе будем гарантированно обречены.

Нет уж. Я обычная женщина, взрослая тетка, мать двоих пацанов, повидавшая в этой жизни достаточно, чтобы понимать простую истину: слезами горю не поможешь. Проблему нужно не оплакивать, её нужно решать. Максимально быстро и эффективно.

Прямо сейчас передо мной не всемогущий криминальный босс, а просто жестокий, заигравшийся и глубоко травмированный мужик-пятилетка, который отчаянно хочет доказать всему миру свою значимость, и поэтому отрывает крылья живой бабочке. Ему нужно внимание и правильная реакция. Зритель, который оценит его превосходство.

Значит, я дам ему этого зрителя. Но на своих условиях.

Делаю резкий, глубокий выдох через нос, отсекая подступающий к горлу липкий ком паники, и иду прямо на Германа. Шагаю по сверкающим осколкам разбитого зеркала, которые с мерзким хрустом впиваются в ворс дорогого ковра под подошвами моих туфель, но я даже не опускаю глаз. Преодолеваю разделяющие нас метры с такой бытовой уверенностью, что азиат, до этого равнодушно взиравший на меня, заинтересованно щурит и без того узкие глаза.

Не обращая на него внимания, грубо вторгаюсь в личное пространство Мрачко, нарушая все негласные законы поведения похищенной жертвы. Встаю вплотную к нему, да так близко, что меня окутывает шлейф его дорогого мужского парфюма с нотами тяжелого мускуса.

Пару секунд смотрю в его глаза, вытащив из глубин своего материнского опыта самую глухую, почти скучающую, но не терпящую ни малейших возражений интонацию, и безапелляционно роняю:

- Отпусти её.

Мои слова падают коротко и очень буднично. В них нет ни мольбы, ни вызова, ни трагического надрыва - только требование, которое даже не обсуждается.

В комнате мгновенно повисает какая-то странная тишина. Зрачки Германа дергаются, и он откровенно зависает, сбитый с толку этим тоном. Не давая ему времени на то, чтобы опомниться, продолжаю брезгливо, с легкой ноткой усталого недоумения:

- Зачем она тебе, Герман? - небрежно тыкаю пальцем в сторону распластанной на ковре сестры Медведского, словно указываю на кучу мусора. Обесценивать живого человека мерзко, но сейчас это её единственный шанс выжить. - Посмотри на неё. Она уже сломана. Искалечена твоим ненормальным братцем много лет назад. От неё сейчас только шум, грязь и бесконечные сопли на моем ковре.

Я чуть смягчаю голос, вливая в него искренность и теплоту, которые он во мне выискивал все эти месяцы. Бью точно по его желанию получить идеальную покладистую женщину:

- Ты же прекрасно знаешь, какая я, Герман. Меня от вида чужих пыток и крови просто физически выворачивает. Если ты хочешь видеть рядом с собой нормальную женщину, которая будет с тобой по доброй воле, а не забившуюся в угол истеричку со сломанной психикой... не заставляй меня смотреть на этот садизм. Не марай нас этой грязью. Тебе действительно доставляет такое огромное удовольствие ломать то, что уже было разбито до тебя кем-то другим?.. - я делаю паузу и разочарованно пожимаю плечами. - Это скучно, Герман. Вообще не твой уровень.

Герман издает короткий, сухой смешок, но я вижу, как у него дергается щека.

- Ты смеешь рассуждать о моем уровне? - с обманчивой мягкостью тянет он, делая полшага ко мне. - Эта, как ты выразилась, «грязь» - отличный инструмент. Медведские заслужили каждый вопль этой дурочки. Почему я должен отказывать себе в удовольствии?

Но я уже чувствую, что мои слова попали точно в яблочко. Он же мнит себя эстетом, гениальным комбинатором, аристократом преступного мира... а я только что низвела его показательную месть до уровня банального копания в чужих объедках.

- Ты же хочешь доказать свою власть? - я понижаю голос до доверительного полушепота, заставляя его слушать только меня и отсекая весь остальной мир. - Хочешь показать, что ты окончательно превзошел Батянина во всем? Тогда докажи это мне. Я же здесь. Стою перед тобой. Не какая-то посторонняя девчонка, а я. Батянинская женщина. Его главная слабость.

Герман замирает. Его взгляд скользит по моему лицу, ища подвох.

- Его главная слабость... - хрипло повторяет он, словно пробуя эти слова на вкус. - Всё так, Лиза. Но зачем мне отказываться от мести Медведским ради твоих красивых речей? Что ты мне дашь такого, чего я не могу взять сам?

Делаю спокойный вдох, не отводя взгляда от его лица. Я помню каждое его слово о том, что он хочет, чтобы я «поняла, кто лучше», и теперь бью этим знанием ему прямо в лоб.

- Свое добровольное согласие, Герман, - произношу я ровно и четко. - Силой ты можешь взять только тело. И останешься в собственных глазах обычным насильником. А я предлагаю тебе то, чего ты хочешь. Идеально чистую победу. Женщину, которая сама, по своей воле встанет на твою сторону.

Герман молчит, слегка склонив голову, и взвешивает мои слова, оценивая вкус предложенной власти.