— А ты думала, я повёлся на твои дешёвые уловки? На блузку на одну пуговицу ниже? На эти взгляды из-под ресниц?
Она замирает. Смотрит так, будто я ударил её по лицу. По щеке ползёт одинокая слеза, размазывая тушь.
— Ты убила человека, Мари. Ты подставила невиновную. Ты спала и видела, как я тобой очаруюсь. — Голос холодный, режущий, как лезвие. Каждое слово — отдельный удар. — А я просто делал свою работу.
— Нет… нет… вы не можете… — она всхлипывает, причитает, подрагивая всем телом. — Я люблю вас… я ради вас…
Она меня бесит. До скрежета зубов. До белых пятен перед глазами. До того состояния, когда перестаёшь быть прокурором, перестаёшь быть человеком, становишься только голой яростью. Я срываюсь.
— Заткнись.
Слово падает, как пощёчина. Громко. Чётко. Необратимо.
Она замолкает. Смотрит на меня, и в этом взгляде уже нет обожания. Только ужас. Разочарование мирового масштаба. Крушение вселенной, которую она себе построила.
— Лиана, — говорю не оборачиваясь. — Протокол.
Лиана подходит. Кладёт на стол бумаги. Ручку. Мари смотрит на них, как на приговор. Что, в общем-то, так и есть.
— Подписывай, — киваю на бумаги. — Добровольное признание. Это твой единственный шанс на что-то, похожее на снисхождение.
— Нет. — Она мотает головой. Волосы разлетаются, липнут к мокрым щекам. — Нет. Я не буду. Я ничего не подпишу. Вы не имеете права. Мой дядя… он…
— Твой дядя? — я усмехаюсь. Впервые за весь вечер позволяю себе эту усмешку — настоящую. Без маски. Без игры. — Директор базы? Который прикрывал ваши вечеринки с девочками и наркотиками? Он уже даёт показания. Против тебя.
Она оседает. Буквально — ноги подкашиваются, она хватается за стол, но пальцы скользят по полированной поверхности, и она падает на колени. Прямо туда, где полчаса назад стояла на коленях, но совсем по другой причине.
— Пожалуйста, — шепчет. Голос тихий, сдавленный, как у ребёнка, который понял, что наказание неизбежно. — Пожалуйста… я всё, что хотите… я…
— Ты уже всё сказала. На диктофон.
Цараев подходит. Берёт её под локоть — жёстко, без сантиментов. Пальцы сжимаются так, что на коже останутся синяки. Поднимает. Подводит к столу с моей стороны.
— Подписывай, — говорит он. Голос тяжёлый, как булыжник.
Она смотрит на меня. В последний раз. Ищет там что-то — ту теплоту, которую я рисовал два месяца. Те взгляды, те «случайные» касания, те слова, от которых она таяла. Но там только лёд. Пустота. Прокурор, который сделал свою работу.
Берёт ручку. Пальцы трясутся так, что она роняет её. Один раз. Второй. Третий раз поднимает, сжимает судорожно, ставит подпись. Криво, ломано, почти нечитаемо.
— Готово, — говорит Лиана.
Я киваю. Цараев уводит Мари. Она идёт, спотыкаясь, оглядываясь, бормоча что-то бессвязное. В дверях оборачивается в последний раз.
— Я ненавижу вас, — выплёвывает.
Слёзы, тушь, злость — всё размазано по лицу, делая его настоящим. Таким, каким оно было всё это время под маской.
— Это твоё право, — отвечаю ровно.
Дверь закрывается. Тишина. Она обрушивается на меня, как бетонная плита. Глохну на мгновение — в ушах звон, давление, пустота. Покачивает. Хватаюсь за спинку стула. Пальцы скользят, приходится сжать сильнее. Лиана смотрит на меня. В глазах — уважение? Страх? Не пойму. У меня такая каша в душе, что не разберёшься в моменте.
— Вы как, Эрен Исмаилович? — тихо спрашивает она.
Я смотрю на стол. На диктофон с мигающей красной лампочкой. На подпись на документах, которая только что отправила Мари Кохачеву туда, где сейчас сидит Амина. На разбросанные пуговицы, которые так и остались лежать на полу.
— Выйди, Лиана. Закрой дверь.
Она выходит. Щелчок замка, как выстрел. Я остаюсь один. Поворачиваюсь к окну. Прячу в карманах брюк сжатые кулаки. Смотрю в одну точку — там, за стеклом, ночь, огни, жизнь, которая идёт своим чередом, не зная, что только что здесь произошло.
Чувствую себя выжженным полем. Там, где когда-то было что-то живое, теперь только пепел и головешки. Только где-то глубоко, на самом дне, тихо саднит. Непонятно что. Совесть? Усталость? Опустошение?
Почти победа.
Амина выйдет на свободу. Мари сядет. Справедливость восторжествует.
Почему же так погано на душе?
42 глава
Странно себя чувствовать в обычной одежде. Не в той робе, где ткань как наждак, вечно колется и натирает до крови. А в своей, домашней, где ткань ощутимо мягче и не раздражает кожу. Я почти забыла это чувство, когда тело не защищается от того, что на тебе надето.
Поправляю воротник рубашки. Смотрю на себя в зеркало — мутное, в царапинах, но другого тут нет. Вид такой, что им можно пугать непослушных детей. Бледная до синевы. Под глазами тени, которые не скрыть ничем — ни тональником, ни улыбкой, ни надеждой. Губы обветренные, хотя на улице весна. Волосы тусклые, безжизненные — такими они бывают, когда долго не видишь солнца.
Причесываюсь. Медленно, тщательно, хотя в этом нет смысла. Заплетаю волосы в косу. Привычка, которая возникла тут, в тюрьме. Когда каждый день похож на предыдущий, когда ничего не происходит долгое время, начинаешь цепляться за мелочи. Заплести косу — уже событие. Умыться ледяной водой — уже ритуал.
Смотрю на свои пальцы. Они дрожат. То ли от того, что я наконец выхожу, то ли от неверия. Когда мне сообщили, что выпускают, я подумала, что ослышалась. Спросила дважды. Трижды. Смотрела на надзирательницу и ждала, что она скажет: «Шутка. Иди в камеру». Не сказала.
Я уже смирилась со своей участью. Честно. Где-то месяц назад внутри что-то щёлкнуло, и я перестала ждать. Перестала считать дни. Перестала вглядываться в каждую тень в надежде увидеть его. Эрен редко навещал.
Я оправдывала его занятостью. Работа, дела, этот бесконечный поток, который никогда не останавливается. Я говорила себе: «Он прокурор, у него нет времени». Я убеждала себя, что он думает обо мне, даже когда не приходит. Что ищет выход. Что делает всё возможное. Но на душе было тяжело. Он для меня — всё. Весь мир, вся опора, вся надежда. А я для него — кто?
Смотрю на своё отражение в мутном зеркале. Глаза пустые. В них уже нет того огня, который был когда-то. Нет веры, что всё будет хорошо. Даже сейчас, когда дверь открыта, я не знаю, кто меня будет встречать.
Допускаю самый простой вариант: водитель семьи. Молчаливый, незаметный, который тихо, без привлечения внимания, доставит домой. Посадит в машину, привезёт к воротам, передаст с рук на руки Жасмин. А вечером, может быть, я встречусь с Эреном. Впервые за столь долгое время наедине. Без камер. Без людей. Без страха за будущее.
Внутри всё сжимается от этой мысли. Наедине. С ним. Я даже не знаю, что скажу. Слова рассыпаются в голове, не складываются в предложения. «Здравствуй»? Слишком просто. «Спасибо»? За что? За то, что не забыл? За то, что редко приходил? Нет, это неправильно. «Прости, что доставила столько хлопот»? Звучит так, будто я прошу прощения за то, что меня подставили.
Пальцы сжимаются в кулак. Ногти впиваются в ладонь, привычная боль возвращает в реальность. Я выхожу. Прямо сейчас. Через несколько минут буду стоять на той стороне, куда так долго смотрела через решётку.
И что я буду там делать? Эта мысль бьёт под дых. Я не знаю. Я не знаю, как быть свободной. Не знаю, как разговаривать с людьми без страха, что каждое слово используют против тебя. Не знаю, как смотреть в глаза тому, кто для меня — всё, но кто для меня — загадка.
Он приходил. Редко. Скупо. Смотрел, слушал, уходил. Что у него внутри — я не знаю. Может, жалость. Может, долг. Может, усталость от этой обузы. Я хочу верить, что он ждёт. Хочу верить, что я ему нужна. Но привычка ждать худшего — она уже в крови, в костях, в каждом вдохе.
— Канаева, на выход! — голос конвоира режет тишину.
Вздрагиваю. Выход. Это слово звучит так странно. Я уже забыла, что оно значит.
