Она застывает. Превращается в гипсовую статую с застывшими эмоциями на лице. В её глазах — борьба. Сказать? Не сказать? Довериться? Убежать? Не давлю. Даю ей пространство, в котором она сама должна сделать шаг. Воздух между нами вибрирует. Густеет. Становится почти осязаемым. В нём смешано напряжение и отголосок того, что было полчаса назад, когда она лежала на полу между моих ног.
— Это случилось не сразу, — говорит она наконец. Голос тихий, сдавленный, будто каждое слово приходится выталкивать из себя силой. — Я долго терпела. Долго смотрела, как он… как он смотрит на неё.
Смотрит на меня. Ищет поддержки. Ищет понимания. Я киваю. Один раз. Медленно.
— Расскажи.
Мари замолкает. Собирается с мыслями. Я вижу, как она прокручивает в голове ту ночь, тот день, тот момент, когда всё началось. Глаза уходят в пустоту, губы сжимаются.
Я собираю волю в кулак. Всю, до последней капли. Выдержку, которая за эти месяцы истончилась до лезвия. Нужно выдержать этот доверительный момент. Нужно, чтобы она призналась. По всем пунктам. Так, чтобы не пришлось потом искать подтверждения.
— Мой парень не особо горел желанием идти со мной на курсы, — начинает она. — Но ради меня пошёл. Потому что мы всегда всё делали вместе.
Быстрый взгляд в мою сторону. Проверяет. Ждёт реакции. Хочет увидеть ревность? Я прищуриваюсь. Поджимаю губы. Чуть заметно — ровно настолько, чтобы она могла дорисовать нужную ей эмоцию.
— На курсе он сразу её заметил. Она сразу бросалась в глаза. Как бельмо.
Внутри — укол. Острый, быстрый. Я подавляю его мгновенно.
— Слишком правильная, — продолжает Мари, и каждое её слово отдаётся где-то под рёбрами. — Слишком красивая. Слишком воспитанная. Слишком доверчивая.
Слишком правильная. Да. Амина всегда соблюдала правила. Даже когда правила были против неё. Я вспоминаю, как она переживала из-за каждой мелочи, как боялась кого-то подвести.
Слишком красивая. Челюсть сводит. Она красива той красотой, которую не купишь в салоне и не нарисуешь косметикой. Которая идёт изнутри. Я помню, как она просыпалась по утрам — растрёпанная, сонная, тёплая. Самая красивая.
Слишком доверчивая. Кулак сжимается под столом. И эта доверчивость привела её в камеру. К этой суке напротив меня, которая сейчас сидит и смакует каждое слово.
— В ней было всё слишком, — Мари качает головой, будто до сих пор не может поверить. — Чем раздражала. Но было забавно наблюдать, как она тянулась именно к нам. Старалась не показывать интереса, а тянулась.
Я сжимаю кулак. Стискиваю зубы так, что скулы сводит болью. Медленно выдыхаю через нос — длинно, беззвучно. Каждое слово о ней — камень в поверхность реки. Оставляет рябь. И ни одного неправдивого. Всё именно так. Слишком. Я не могу не согласиться. И от этого — ещё больнее.
— Я решила, что такая правильная девочка тоже должна быть с нами. — В голосе Мари проскальзывает усмешка. — Тем более она без вопросов одалживала деньги. Не требовала срочно вернуть.
Она усмехается. Ярче. Откровеннее. Внутри — взрыв. Горячая, мутная волна поднимается от желудка к горлу. Хочется врезать. Так, чтобы снести эту усмешку с её холёного лица. Я удерживаю себя, контролирую. Обуздываю жгучее желание.
— Я пригласила её с нами потусоваться, — Мари пожимает плечами, будто речь идёт о пустяке. — Думала, не согласится. Отмажется строгими родителями. Или ещё какой-то ерундой.
— Но она согласилась, — говорю тихо. Не вопрос — утверждение.
Глаза Мари вспыхивают. Она явно вспомнила то, что произошло дальше. Тот момент, когда всё пошло не по плану. Когда «правильная девочка» вдруг оказалась там, где не должна была.
— Согласилась.
41 глава
Хочется выйти из кабинета и закурить. Хочется крушить всё вокруг, превращая в щепки этот стол, эти стулья, эту жизнь, которая сейчас сидит напротив и смотрит на меня с обожанием. Хочется убить. Хладнокровно. Осознанно. Без сожаления.
Я чувствую, как тёмное, нарушающее все законы контроля, бурлит внутри. Оно поднимается откуда-то из-под рёбер, заливает грудную клетку, подступает к горлу. Пальцы сводит — они хотят сжаться на её шее. Сейчас. Здесь. Плевать на всё.
Глубокий вдох. Медленный выдох. Если через десять минут Кохачева не признается, я удушу её собственными руками. От бессилия. От ярости. От того, что больше не могу это терпеть.
— И как нынче тусуется молодёжь?
Голос звучит ровно. В нём даже слышна насмешка — легкая, почти отеческая. Она прикрывает то, что внутри, как крышка прикрывает кипящий котёл.
— Весело, — Мари улыбается.
Она теряет бдительность. Расслабляется. Только что была натянута как струна — и вдруг отпускает контроль. Доверчиво нагибается к моему столу, сокращая расстояние между нами. Заглядывает в глаза — близко, интимно, по-свойски.
— Уверена, что вы тоже в своё время баловались запрещёнкой. Пили без остановки. Курили как паровоз.
Она берёт карандаш из стакана на моём столе. Просто берёт. Мою вещь. Без спроса. Как будто имеет право. Внутри — вспышка. Эта же рука брала нож. Эта же рука вкладывала его в ладонь Амины. А сейчас она крутит мой карандаш, как игрушку. Я смотрю на её пальцы. Белые, холёные, с идеальным маникюром. Представляю, как сжимаю их в кулаке, пока она не закричит.
— Это вопрос напрямую или риторический? — тоже подаюсь вперёд. Опираюсь локтями о стол. Так же доверительно заглядываю в её глаза. Она смотрит. Не отводит взгляд. В её зрачках — отражение меня. Того, кого она придумала. Не настоящего.
— Риторический.
Крутит карандаш. Медленно, задумчиво. Пальцы скользят по дереву — туда-сюда, туда-сюда.
— Всё было как обычно. Все вокруг веселились, развлекались. Потом я увидела, что Кемаль…
Осекается. Хмурится. Взгляд уходит внутрь — туда, где та ночь, тот стакан, та кровь. Я замираю. Даже дышать перестаю на секунду. Внутри процессор считает: «Сейчас. Она почти. Не спугни».
— Мой парень стал подкатывать к этой правильной девочке.
Слово «правильная» она выплёвывает с такой ненавистью, что мне становится физически холодно.
— Мы с ним так долго вместе, что я на лету считывала его мысли.
Вскидывает глаза. Смотрит прямо в меня. В упор.
— Он хотел её до трясучки.
Внутри — удар. Тупой, тяжёлый. Я представляю, как Кемаль смотрит на Амину. Как она, доверчивая, мягкая, улыбается ему в ответ. Не зная, что он уже решил.
— Только она не такая. Всё ждала трамвая. — Мари усмехается. — Конечно, когда девчонка строит из себя гордую, парни обычно прибегают к разным способам получить согласие.
— Ей что-то подсыпали?
Голос срывается в хрип. Я не могу это контролировать — от ярости перехватило горло, связки свело. Приходится прочистить горло, чтобы продолжить. Она кивает. Спокойно. Будто речь идёт о погоде.
— Возбудитель и какой-то лёгкий наркотик. От которого зависимости нет, но головка плывёт. Чувствуешь лёгкость.
Она говорит так, будто знает по себе. Будто пробовала.
— Я видела, как он это всё смешал в стакане, который потом ей протянул.
Пауза. Она смотрит на меня — ищет реакцию. Я не двигаюсь. Даже ресницы не дрожат.
— Я его окликнула. Позвала к себе. Девочка потом пропала из поля зрения. А позже я и своего парня потеряла. А когда нашла…
Она замолкает. В глазах — темнота. То, что было потом, она не хочет вспоминать. Но я должен. Мне нужно каждое слово.
— Они развлекались?
Один уголок губ приподнимается. Ирония. Насмешка. Всё, что осталось от человеческого в этом разговоре. Я вижу эту картину: Кемаль, тянущийся к Амине. Она, плывущая от дряни в стакане. И Мари, которая смотрит на это и решает — не остановить, а убить. Внутри меня всё дрожит от взрывающей ярости. Только мне одному известно, чего стоит внешнее спокойствие и невозмутимость.
— Преступников, которые совершили преступление в состоянии аффекта, оправдывают? Или дают смягчающий приговор?
