— Знаете, — говорю, наконец, и голос звучит тихо, задумчиво, почти доверительно, — я редко ошибаюсь в людях. Очень редко. Но с вами... кажется, не ошибся.
Она расцветает.
Я вижу, как эти слова входят в неё, проникают под кожу, добираются до самого центра, где живёт её одержимость мной. Зрачки расширяются ещё больше, кажется, дальше уже некуда. Губы приоткрываются, она хочет что-то сказать, но не решается. Только сглатывает и облизывает их — нервно, часто, не контролируя.
Внутри — мёртвая зыбь. Тишина, в которой давно утонули все звуки, включая голос совести. Иногда что-то всплывает — я топлю снова.
— Я давно хотел спросить, — продолжаю, чуть подаваясь вперёд, сокращая расстояние. Локти на стол, корпус развёрнут к ней — поза доверия, поза исповеди. — Почему вы пошли на практику именно ко мне? Не к другому прокурору, не в адвокатуру, не в суд. Ко мне.
40 глава
Мари мнётся. Опускает глаза на свои руки, которые теребят край блузки. Пальцы дрожат — едва заметно, но я вижу. Я всё вижу.
— Я... — Голос срывается. Она откашливается, пытается взять себя в руки. — Я часто смотрела ваши выступления в записи. Вы... вы говорили о правосудии так, будто это не работа. Будто это... призвание.
Поднимает глаза. В них — благоговение. Чистое, почти детское.
— Я хотела быть рядом с человеком, для которого закон — не просто буква. Для которого это... жизнь.
Хорошо. Очень хорошо. Она говорит правду. Искренне. Открыто. Именно это мне нужно, чтобы она привыкла говорить правду. Чтобы следующий шаг дался легче.
— А сейчас? — спрашиваю мягко. — Сейчас, когда вы рядом, когда увидели эту работу изнутри... ваше мнение изменилось?
Она качает головой — слишком быстро, слишком энергично. В глазах — лихорадочный блеск, зрачки всё ещё расширены, не могут сузиться обратно. Она смотрит на меня и не видит ничего, кроме меня.
— Нет. Стало только сильнее.
Пауза. Смотрит на меня, и в этом взгляде уже не просто восхищение. Там что-то другое. Более глубокое. Более опасное для неё.
— Можно... можно задать вопрос? — шепчет она.
Киваю. И задерживаю взгляд на её лице ровно на секунду дольше, чем нужно. Пусть думает, что мне действительно интересно. Пусть поверит, что я тоже открываюсь.
— Вы... вы всегда такой? — Она краснеет, но не отводит взгляд. Щёки полыхают так, что, кажется, даже воздух между ними нагревается. — Такой... закрытый? Я имею в виду... вы никогда не показываете, что чувствуете. Никогда не говорите о себе. Я думала, может, со мной...
Осекается. Резко, будто наткнулась на стену. Глаза испуганно расширяются. Она понимает, что сказала лишнее. Сказала то, о чём можно только думать по ночам, но нельзя произносить вслух. Пальцы судорожно сжимают край блузки, костяшки белеют. Она замирает — вся, целиком, даже дыхание останавливает. Ждёт приговора.
Я молчу.
Секунду. Две. Три.
Даю ей повиснуть в этой неловкости, как в петле. Смотрю, как она мечется внутри себя: хочет провалиться сквозь землю, хочет забрать слова обратно, хочет, чтобы я уже что-то сказал — любое, только разорви эту тишину. Она слушает меня кожей. Каждую миллисекунду моего молчания впитывает, как губка — яд. Её пульс бьётся там, где видно на шее — часто, неровно, панически. Глаза бегают по моему лицу, пытаясь считать ответ раньше, чем я его произнесу.
Я слушаю иначе.
Фиксирую: зрачки расширены — страх смешан с надеждой. Дыхание поверхностное — лёгкие не успевают за сердцем. Пальцы побелели — степень напряжения запредельная. Голос сорвался на последнем слове — контроль потерян.
— Со мной непросто, Мари, — говорю наконец.
Голос ровный, чуть задумчивый. Я не тороплюсь, растягиваю слова, даю им проникнуть в неё.
— Я не из тех, кто открывается каждому.
Пауза. Смотрю прямо в глаза. Она замирает совсем, даже ресницы перестают дрожать.
— Но вы правы. С вами... по-другому.
Эти два слова падают в неё, как капли нитроглицерина. Я вижу, как они разносятся по крови, как достигают цели. Глаза наполняются влагой — нет, не слезами, чем-то другим. Облегчением. Торжеством. Одержимостью, которая только что получила новую порцию корма.
Она выдыхает. Шумно, судорожно, будто всё это время не дышала. И смотрит на меня так, как смотрят на божество, которое вдруг спустилось с небес и заговорило с тобой на равных.
Я киваю. Чуть заметно. Одними веками. Внутри — тишина. Холодная, вымороженная, идеальная. Только где-то глубоко, на самом дне, саднит — глухо и привычно, как старый шрам к непогоде. Я почти не чувствую этого.
Почти.
— Я тоже хочу спросить, — продолжаю, понижая голос почти до шёпота. — Вы когда-нибудь делали то, о чём не можете рассказать? То, что пришлось скрыть, чтобы остаться собой?
Вопрос падает в тишину, как камень в воду. Круги расходятся по её лицу, по глазам, по напряжённым плечам.
— Я... — начинает она и замолкает.
Вижу, как ей сложно решиться. Как внутри неё идёт борьба: довериться или захлопнуться. Я понимаю это. И как бы сильно ни хотел выбить из неё правду прямо сейчас, сдерживаюсь. Улыбаюсь. Чуть заметно, одними уголками губ. Приободряю.
Медленно откидываюсь на спинку кресла. Убираю локти со стола. Жест доверия — я открыт, я слушаю, я не сужу. На самом деле — жест охотника, который даёт жертве последние метры приблизиться самой.
— Знаешь, — говорю задумчиво, будто рассуждая вслух, будто забыв, что она здесь, — в чём парадокс закона?
Эмоции под замком. Всё внутри заморожено, выморожено до звона, до абсолютного нуля. В голове — процессор. Вычислительная техника, которая просчитывает траектории быстрее, чем она успевает моргнуть. Каждое её движение, каждый вздох — данные. Каждое слово — команда для следующего шага. Но процессор работает на пределе. Где-то внутри гудит — тихо, на грани слышимости. Перегрев. Ещё немного и может сбойнуть. Я гашу этот гул. Топлю в ледяной воде самоконтроля.
Мари замирает. Ловит каждое моё слово — жадно, грудью, как воздух после долгого пребывания под водой. Её зрачки расширены, губы приоткрыты, она даже дышит в такт моим паузам.
— Он не всегда справедлив, — говорю тихо, задумчиво, будто рассуждаю вслух. — Бывает, что преступник уходит, потому что формально чист. А бывает, что наказывают того, кто…
Пауза. Встречаю её взгляд. Держу секунду, две — ровно столько, чтобы она успела нырнуть в мои глаза и утонуть.
— …восстановил справедливость ценой, которую закон не приемлет.
Она сглатывает. Шея напрягается, ключица вздрагивает.
— Вы так думаете? — Мари склоняет голову, и в этом жесте — не кокетство, а попытка понять, примерить на себя. — Бывают ситуации, которые выводят из себя. Когда справедливость нужна любой ценой. К совести взывать бесполезно, особенно когда…
Осекается. Резко, будто наткнулась на стену. Глаза расширяются — испуганно, по-детски. Она поняла, что сказала лишнее. Что подошла слишком близко к краю. Пальцы, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки. Всё тело напрягается, готовое к бегству. Я даже не моргаю. Весь во внимании. Внутри — ни одной эмоции. Только процессор считает: «Сейчас. Она почти. Ещё чуть-чуть».
— Вы были в отношениях? — её голос звучит ниже, жёстче, в нём прорезается что-то, чего я раньше не слышал. — Когда ваш партнёр внезапно, на ваших глазах, проявляет симпатию к другому? Когда он хочет получить то, что хочет, наплевав на вас?
Лицо Мари ожесточается. Взгляд уходит внутрь — туда, где живёт та ночь, тот нож, та кровь. Но на секунду фокусируется на мне — проверяет, слушаю ли я, понимаю ли, на чьей я стороне.
— Не уверен, — отвечаю осторожно, чувствуя себя скалолазом над пропастью. — Сложно оценить ситуацию, не зная деталей.
Пауза. Смотрю на неё в упор. Мысленно уговариваю: «Доверься. Расскажи. Дай мне то, за чем я пришёл».
— Но я знаю, каково это — когда мир рушится из-за одного человека. Когда ты готов на всё, чтобы восстановить порядок.
